Matière et Révolution

СТЕНОГРАФИЧЕСКИЙ ОТЧЕТ XII СЪЕЗДА РКП(б) - ЗАСЕДАНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ Скрыпник - Discours de Skrypnyk au 12 ème congrès du Parti communiste (bolchévik) de Russie (1923)

Alex — 2022-07-21T05:52:40Z

Товарищи, обсуждение национального вопроса
у нас в значительной мере свелось к обсуждению разногласий
среди грузинской части нашей партии. Позвольте мне об, этом не
говорить, вопрос более широк, чем споры в одной части нашей
партии, хотя, между прочим, споры эти могут весьма хорошо проявить
имеющиеся разногласия по национальному вопросу. Я не думаю
говорить и о государственных взаимоотношениях, выражающих
национальный вопрос. Об этом скажут товарищи по делегации.
Я хотел бы здесь сказать относительно практического проведения
кашей линии по национальному вопросу в одной области, а именно
культурной и партийной работы, беря частную область этого
вопроса, о работе среди украинской части населения. Украинцы в
Советском Союзе занимают не только территорию Украинской
Советской Социалистической Республики, но размещены и по
территории остальных республик, достигая в РСФСР численности
свыше 7 млн. человек. Посмотрим, как обслуживаются эти 7 млн.
населения, представляющие из себя в значительной части,—
в иных местах на 40—50%, в других на 70%,— беднейшее
крестьянство. Как обслуживается оно теперь Советской властью и нашей
партией ? Мы имеем на эти 7 млн. населения во всей РСФСР и
других входящих в нее республиках, как Кирреспублика и Татрес-
публика, всего 500 школ на украинском языке и затем всего два
техникума типа средних учебных заведений, причем
существование школ этих находится сейчас под вопросом. До сего времени
уже закрылись 300 школ, а оба техникума находятся под
вопросом и подлежат в ближайшее время сокращению и уменьшению.
Я не думаю, чтобы такой процент удовлетворял
культурно-просветительные нужды этого украинского населения и был признан в какой-нибудь мере благополучным. Очевидно, здесь практика наша
расходится с нашей теорией. Необходимо по этому вопросу, чтобы
наши тезисы воплощались в жизнь надлежащим образом.

Посмотрим, однако, как обслуживаются нацменьшинства по
партийной линии. Я имею данные, что в одной лишь Саратовской
губернии в губкоме имеется единственная в России украинская
секция. В некоторых губерниях у отдельных наробразов имеются
работники, специально ведущие работу среди тамошнего
украинского населения, на близком населению языке, но это все
работники беспартийные. А ведь как-никак в Сибири 1 200 000
украинцев, в Кубанской области 2 273 000 и т. д. Партийной работы нами
среди них совершенно не ведется. Когда Агитпроп ЦК РКП
запросил губкомы, то только Саратовский и Самарский губкомы
признали необходимость такой работы на украинском языке. А что
говорят остальные ? Воронежский заявляет, что организация
украинской секции не целесообразна, Царицынский : « не нужна и не
целесообразна », Курский : « совершенно излишня », Кубанский :
не последовало решительно никакого ответа. Надо указать, что
такие же ответы о ненужности вести работу на украинском языке
давали многие парткомы и в самой Украине. Говорят, можно вести
работу и на русском языке. Но 7 000 000 украинских крестьян на
территории РСФСР,— это число показывает, что нам необходимо
в этой области принять меры для того, чтобы вести работу на
местном языке.

Теперь вопрос : как же на практике мы ведем работу ?
Помогаем ли мы крестьянину на близком ему языке подняться из
некультурного состояния ? Возьму один пример. Мы производим

мобилизации, последняя мобилизация взяла армию в 60 000
украинских крестьян, которые пошли в Россию. А на каком языке они
получают просвещение ? Ведется культурно-просветительная
работа на украинском языке ? Нет. Армия до сих пор остается
орудием русификации украинского населения и всего инородного
населения. Правда, ПУР за последнее время начал выписывать
газеты на национальных языках. Но вся эта работа еще впереди,
и нам необходимо по этому вопросу принять меры, чтобы наша
армия не была орудием русификации. Я не говорю о командном
языке, но необходимо, чтобы культурно-просветительная работа в
Красной Армии была орудием просвещения инородцев на близком
им языке. Мы привыкли идти по веками проторенной дороге и
не понимаем, что принимаемые нами положения по
национальному вопросу кое к чему нас обязывают.
Что это обозначает ? Откуда вытекает это противоречие между
теорией и практикой ? Не только на наших съездах, но и на Втором
конгрессе Коминтерна мы приняли резолюцию по национальному
вопросу. Именно российская делегация внесла эту резолюцию262.
В ней говорилось, что пролетариат в области нацвопроса должен
быть готов к величайшему самопожертвованию для того, чтобы
образовать союз с колониальными народами и с крестьянами
угнетавшихся народов. Вот этот вопрос, который должен быть перед нами
поставлен.

Что же, это готовность к самопожертвованию проявлена ? Нет,
не проявлена. Имеются только теоретические признания со
стороны большинства, но когда доходит до дела, ни силы, ни воли нет
у нас. Великодержавные предрассудки, всосанные с молоком
матери, стали инстинктом у многих и многих товарищей.
Припомните, как многие и многие из товарищей у нас были шокированы,
когда наш Союз Республик принял название не РСФСР, а СССР.
Припомните, какие недоуменные разговору слышались среди
товарищей о переименовании Российской Коммунистической партии
в Коммунистическую партию СССР, как многие считали
принципиально недопустимым самое поднятие вопроса об этом, чем-то
оскорбительным, отказом от традиции и т. п., как будто мы уже не
отказались один раз от старого заслуженного наименования и как
будто в этом отстаивании названия партии не по территории, а
именно по русской национальности нет своеобразного великодер-
жавия. Да, товарищи, эта готовность самопожертвования стоит
перед нами, как необходимость, и мы должны еще много поработать
над собою, чтобы быть в состоянии ее проявить.

Я упомянул относительно работы среди украинцев, которая
должна вестись специально на украинском языке. Но у нас нет
достаточного кадра работников, нам нужно еще создавать работников,
могущих работать на украинском языке. Пример : у нас здесь, в
составе съезда только 4,7% украинцев. В силу сложившихся
условий на Украине нет достаточного кадра работников,
владеющих украинским языком, которые могли бы вести среди крестьян
работу на родном для них языке.

Мануильский (с места). В этом не наша вина.

С к р ы п н и к. Да, вина не наша, но есть и наша. Я сейчас о
ней скажу. Нам удалось завоевать на Украине украинскую
Коммунистическую партию « боротьбистов » 2б3, которая влилась к нам
в составе 4 тыс. чел. с лишком и которую нужно было обработать,
сделать членов ее нашими в полном смысле этого слова. Сделали
ли мы это ? Нет. Сколько теперь у нас имеется бывших боротьби-
стов ? Сейчас в Украине имеется только 118 боротьбистов,—
а остальные ? Некоторая часть переехала в Россию, а остальные
частью ушли, а большею частью были выкинуты из партии при
чистке и т. д. по мотивам, что у них сохранились
националистические пережитки. Сумели ли мы их переработать ? Нет, не сумели.

Нам нужно было к ним подходить более внимательно, не с
карательно-державным аршином, выискивая, не имеется ли у них
пережитков, за которые их можно было бы исключить, а нужно
было раньше перерабатывать, умело и товарищески
воздействовать на них, притягивать их к работе, постепенно продвигать в
работе, чтобы сделать их проводниками наших идей. Этого нет.
Товарищи, в чем причина такого отношения, в чем причина
того, что наша линия, давным-давно намеченная, так искажается
жри проведении ? Разве что-нибудь новое предлагается .в тезисах
т. Сталина ? Ничего. Линия давно намечена, еще в 1913—1914 гг.
она была намечена Лениным и проводима в статьях Ленина и его
соработника Сталина в нашем журнале « Просвещение » 264.
Так почему же мы практически в национальном вопросе
топчемся на месте и при правильном принципиальном его разрешении
остаемся на деле бессильными ? Дело в том, что мы все время
балансируем в области национального вопроса. Некоторые все время
пытаются найти среднюю линию. Каждое указание на
великодержавный шовинизм всегда считают необходимым компенсировать
указанием противоположным на шовинизм народностей
недержавных, и всегда получается двойная бухгалтерия. Каждое
упоминание на великорусский шовинизм пытаются всегда
дисквалифицировать предъявлением встречного иска : дескать, « сначала
преодолейте свой собственный национализм ». Так на деле с
великодержавным шовинизмом у нас никакой борьбы не велось. Этому
должен быть положен конец. Нам необходимо провести здесь
некоторую грань !

Здесь т. Сталин указывал причины, почему перед нами сейчас
остро встает национальный вопрос. Я не думаю, чтобы он иначе
стоял в прошлом году. Так почему же, когда в прошлом году на
XI съезде я выступил с положениями, которые фактически
полностью проведены в тезисах Сталина на этом съезде, мое выступ-
ление было тогда дисквалифицировано и представителем
украинской делегации т. Мануильским, и докладчиком ЦК ?265 Разве
только потому, что я уже тогда предвидел то « едино-неделимое »
сменовеховское устремление наших советских аппаратов, которое
теперь устанавливает т. Сталин. Нам нужно в области
национального вопроса поставить грань, повести резкую борьбу и
практическую работу провести, наконец, соответственно принимаемым нами
тезисам !

Конечно, теоретически правильно проводимое в тезисах т.
Сталина сопоставление двух национализмов : национализма
великодержавного, господствующего и национализма бывших угнетенных
национальностей. (Я не говорю о великодержавных тенденциях
бывших угнетенных народов).

Но не слишком ли это выпячено у т. Сталина ? Не явится ли
это противопоставление двух национализмов поводом для того,
чтобы многие и многие на практике свою бездеятельность в
области национального вопроса оправдывали таким
противопоставлением ? Я очень и очень боюсь этого.
В теории мы разрешили давным-давно этот вопрос, нам не
нужно создавать новых теорий. Наша партия давно в лице т.
Ленина и его соратника т. Сталина разрешила этот вопрос
теоретически. Резолюции наших съездов теоретически разрешают этот
вопрос. По национальному вопросу в нашей партии были различные
точки зрения : точка зрения Розы Люксембург и точка зрения
т. Ленина. Увы, товарищи, имеется еще и третья точка зрения, за
которой стоит наибольшее число сторонников : это точка зрения
партийного болота, точка зрения людей, которые боятся здесь
выступить с определенной линией. Имеются ли противники тезисов
т. Сталина или их нет ? Имеются ли в нашей партии товарищи,
которые являются принципиальными великодержавниками, русотя-
пами ? Так почему же они здесь не выступают, а только на
практике искажают партийную линию ? Не важно принять резолюцию,
а важно ее провести.

У нас на Всеукраинской партийной конференции была
единогласно, всего при четырех воздержавшихся, принята резолюция по
национальному вопросу, соответствующая тезисам т. Сталина. Но
мне рассказывали, что после принятия этой резолюции один из
голосовавших за нее, председатель губисполкома, по выходе из зала
заседаний, на сделанное к нему на украинском языке обращение
какого-то беспартийного кооператора, ответил ничтоже сумняшеся :
« говорите со мной на понятном языке ». Он « проголосовал »
резолюцию по национальному вопросу, он с нею « вполне согласен ». Вот
это противоречие между теорией и практикой, эту линию болота
необходимо выжечь каленым железом, необходимо, чтобы наша
теория, принципиальная линия действительно осуществлялась на
практике.

Л. Троцкий. ФРАНЦУЗСКИЙ СОЦИАЛИЗМ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. Trotsky : Le socialisme français à la veille de la révolution (1919)

Alex — 2021-07-17T06:28:04Z

Paru dans la Pravda 260 (26/11/1919), sa version française est reproduite p. 55-66 dans Le mouvement communiste en France (P. Broué).

ФРАНЦУЗСКИЙ СОЦИАЛИЗМ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

"Правда" N 260,
26 ноября 1919 г.

Внутреннее положение во Франции полно глубочайших противоречий. Эти противоречия кажутся подчас даже загадочными : мы слишком мало получаем сведений, чтобы разобраться во всех зигзагах внутреннего развития Франции. В течение последних недель радио приносили нам вести о стачках, демонстрациях, волнениях, о нарастающем революционном прибое. В то же время последние радиограммы сообщают о полной победе империалистской реакции на парламентских выборах*129. Явное противоречие на первый взгляд ! А между тем, это противоречие как нельзя лучше объясняется теорией коммунизма (марксизмом) и как нельзя ярче подтверждает ее правильность.

Парламентаризм - оружие буржуазного господства. Парламентаризм тем более оказывается пережившим себя, чем глубже мы входим в эпоху пролетарской революции. По мере того, как рабочее движение во Франции принимает форму первых этапов гражданской войны, средства и орудия парламентаризма все открытее становятся достоянием капиталистических клик, аппаратом их классовой самообороны.

Победа клемансистской реакции на выборах - не опровержение близости пролетарской революции во Франции, а, наоборот, самое яркое ее подтверждение. Вместе с тем эти дополняющие друг друга контрасты : рост реакции в парламенте, рост восстания на улице - являются неопровержимым доказательством того, что во Франции, в стране так называемой "демократической республики", господство пролетариата осуществится не через посредство механизма буржуазной демократии, а в форме открытой классовой диктатуры, тем более беспощадной, чем неистовее будет сопротивление победоносной империалистской буржуазии.

В какой мере революционная Франция политически и организационно подготовлена к пролетарской диктатуре ?*

/* Мы пользуемся в дальнейшем полученной нами пачкой революционно-синдикалистского еженедельника "La Vie Ouvriere"*130 за июнь-сентябрь. Во главе этой газеты стоят наши французские друзья Монатт и Росмер, ни на минуту не опускавшие своего знамени в эпоху величайшего распада и ренегатства так называемых "вождей".

Необходимо сразу признать огромные трудности, которые предстоит в этом отношении преодолеть. Франция была искони страной социалистических и анархических сект, враждовавших между собой на поле рабочего движения. Единство социалистической партии было достигнуто и обеспечено после жесточайших междоусобий всего лишь за несколько лет до империалистской войны. И правый фланг и левый одинаково дорожили этим единством. Между тем, на опыте войны обнаружилось, что французская партия, как и французские синдикаты (профессиональные союзы), насквозь разъедена соглашательством, шовинизмом и всеми реакционными мелкобуржуазными предрассудками, какие только существуют на свете.

Французский пролетариат имеет славное революционное прошлое. Он одарен от природы и от истории превосходным боевым темпераментом. Но в то же время он знал слишком много поражений, разочарований, измен и предательств. Единство социалистической партии и синдикальной организации*131 было его последней великой надеждой до войны. Крушение этой надежды болезненно отозвалось на сознании передовых рабочих и привело пролетарское движение Франции к длительному параличу. И сейчас, когда свежие, политически еще мало искушенные массы напирают на устои буржуазного общества, несоответствие между старой организацией и объективными задачами движения обнаруживается во всей своей силе. Отсюда вытекает не только вероятность, но неизбежность могущественных массовых движений, прежде чем новая организация окажется подготовленной для руководства ими.

Совершенно очевидна необходимость заблаговременно создавать опорные организационные пункты на местах, обладающие всей необходимой самостоятельностью, не связанные дисциплиной старых политических или профессиональных организаций, способные в любой момент стать во главе движения. Наши французские товарищи этим именно и поглощены. Если в первое время революционные группировки окажутся слишком слабыми для подлинного руководства движением, то они затем, после первого революционного прибоя, быстро пополнятся, усилятся, укрепятся в самой борьбе.

Насколько можно судить издалека, в этой двойной задаче - строить организационно почти заново и в то же время руководить быстро развертывающимся движением масс - и состоит главная трудность революционной работы во Франции в настоящий момент.

"Стачки вспыхивают, - говорит мужественный революционный синдикалист Монатт, - со всех сторон". А внутренняя несостоятельность "не позволяет Всеобщей Конфедерации Труда руководить ими". Нужен новый аппарат. Но движения нельзя отсрочить до того момента, когда будет создана необходимая организация руководства. С другой стороны, стихийно возникающие стачки, которые имеют тенденцию превратиться в решающие революционные события, не могут привести к победе без подлинной революционной организации, такой, которая не лжет пролетариату, не обманывает его, не прячется от него, не пускает ему пыли в глаза, не предает его за кулисами парламентаризма или экономического соглашательства, а непреклонно ведет до конца. Такую организацию еще только нужно создать. "Куда мы идем ? От недовольства к недовольству, от забастовки к забастовке, от стачки полуэкономической, полуполитической к стачке чисто политического характера. Идем прямо к низвержению буржуазии, т.-е. к революции. Недовольные массы большими шагами продвигаются по этому пути". Так пишет газета Монатта и Росмера ("La Vie Ouvriere").

Задача революционных представителей французского пролетариата состоит в том, чтобы с центральным ядром коммунистов, (как социалистического, так и синдикалистского происхождения), хотя бы и небольшим по численности, но ясно сознающим цели движения, тесно связать всех тех новых вождей, которые выдвигаются в процессе стачек, демонстраций и всех вообще проявлений подлинного массового движения. Задача состоит в том, чтобы, не пугаясь трудностей, брать на себя уже сейчас руководство стихийно возникающим движением и укреплять на этой почве собственную организацию, как аппарат прямого восстания пролетариата.

Это предполагает, в свою очередь, полный разрыв с дисциплиной контрреволюционных организаций, какими по существу, т.-е. в отношении основной задачи движения, являются партия Реноделя-Лонге и синдикаты Жуо* Мерргейма**.

/* Жуо - главный секретарь Всеобщей Конфедерации Труда (т.-е. Центрального Совета Проф. Союзов) ; бывший революционный синдикалист, антимилитарист, с 1914 г. - ренегат, патриот.

/** Мерргейм - секретарь синдиката (проф. союза) металлистов, в начале войны - правый циммервальдец, ныне собрат Жуо.

Если 21 июля, когда была назначена стачка протеста против вмешательства Антанты в русские дела, рабочие массы откликнулись очень скупо, то винить в этом приходится не их. В течение нескольких последних лет рабочих вообще, а французских в особенности, обманывали с таким напряжением, с такой дьявольской изобретательностью и с такими трагическими последствиями, как никогда. Те вожди, которые заученными фразами звали рабочих к борьбе против капитала, осенью 1914 г. открыто надели на себя в большинстве своем ливрею империализма. Официальные организации синдикатов и партии, с которыми передовые рабочие привыкли связывать идею освобождения, стали орудием капитала. Этот факт не только создал для рабочего класса невероятные организационные затруднения, но и стал причиной глубокой идейной катастрофы, от которой тем труднее оправиться, чем большую роль играла старая организация в жизни передовых слоев пролетариата.

Рабочий класс героически стремится ныне подняться после падения, выпрямиться после удара. Отсюда небывалый приток в синдикаты. Но в то же время идейно обезоруженный, политически растерянный рабочий класс с трудом вырабатывает себе новую ориентацию. И этот труд не облегчается, а до последней степени затрудняется, если революционные вожди слишком долго задерживаются на переходной позиции, не выступают перед массой с необходимой самостоятельностью и решительностью, а стушевываются на основном фоне старой партийной и синдикальной организации.

Чем бы ни вызывалось сохранение единства старой организации, революционные массы недоумевают, когда те, которые призывают ее к революции, продолжают оставаться за одним столом с теми, которые ее обманывали и особенно тяжко и позорно предали во время войны. Революционной массе дорого ее собственное единство в борьбе, но вряд ли ей легко понять единство революционных борцов с кликой Жуо-Мерргейма и Реноделя-Лонге*.

/* Ренодель - вождь бывшего большинства французской социалистической партии, крайний патриот ; Лонге - вождь бывшей оппозиции в партии, "умеренный" патриот, голосовавший, однако, за военные кредиты. Ныне фракция Лонге господствует в партии.

В условиях настоящей эпохи лозунг сохранения единства вытекает из психологии официальных руководителей организаций, председателей, секретарей, парламентариев, редакторов, вообще чиновников старого аппарата синдикальной и парламентской рабочей демократии, которые чувствуют, как почва у них уплывает из-под ног. Пролетариат же может ныне либо окончательно разложиться, дробясь и выделяя из себя на верхах привилегированных нахлебников торжествующего империализма, либо сплотиться в восстании против капитала. Рабочему классу нужно единство его революционной борьбы, его классового восстания, - между тем, единство переживших себя организаций, чем дальше, тем больше, стоит поперек дороги единству революционного восстания пролетариата. Выбитым войной из равновесия массам нужны теперь, более чем когда-либо, ясные идеи, отчетливые лозунги, прямая дорога, непреклонные руководители. Между тем, тактика, основанная на сохранении единства старых организаций, порождает карикатурный парламентаризм внутри рабочих организаций со старыми правлениями - как бы "министерствами", с оппозицией, с сохранением уставной законности, с официальными запросами, вотумами доверия и пр. и пр. Коммунистическая оппозиция, связывающая себя с соглашателями единством организации, ставит себя тем самым в основных вопросах в зависимость от воли соглашательского большинства и расходует свою энергию на приспособление к синдикальному и партийному "парламентаризму". Мелкие факты и инциденты внутренней организационной борьбы получают при этом непропорциональное значение за счет основных вопросов революционного движения масс.

Карикатурный "парламентаризм" внутри рабочих организаций влечет за собой дальнейшие последствия. Секретари и председатели, министры-социалисты, журналисты и депутаты обвиняют оппозицию в том, что она стремится захватить их кресла и портфели. Оппозиция оправдывается и расписывается нередко в "уважении" к деятелям противной стороны, старательно подчеркивая, что ведет борьбу против "принципов", но не против "лиц". Это ведет, в свою очередь, к упрочению соглашателей на занимаемых ими постах*132.

В "La Vie Ouvriere", от 24 сентября, по поводу конгресса союза металлистов говорится, что вотум доверия был дан не политике соглашательского правления, а явился выражением личного доверия и личных симпатий к секретарям. Другими словами, это был вотум мещанского сентиментализма, а не мужественной классовой политики. Тов. Керен убедительно доказывает в своей статье, что сами голосовавшие и особенно стоящие за ними массы духом своим целиком со сторонниками III Интернационала. Если они тем не менее голосовали за резолюцию доверия правлению, то только потому, что сознание их убаюкивается ложными рассуждениями о необходимости борьбы против идей, а не против лиц. Ведь своей резолюцией доверия Мерргейму они оставили на ответственном месте человека, который проводит идеи оппортунизма, соглашательства, прислужничества капиталу.

На конгрессе работников почты и телеграфа соглашательская политика правления была одобрена 197 голосами против 23 при 7 воздержавшихся. Член правления интернационалист Виктор Ру (Roux) пишет, что значительное число конгрессистов просто относилось с личной симпатией к секретарю союза, соглашателю Бордересу (Borderes), которого моральная ценность-де неоспорима. "Я сам признаю, - говорит автор, - что оказал огромные услуги организации в трудные времена"... и пр. и пр. ("La Vie Ouvriere", 15 сентября).

Жуо, Ренодель, Лонге, Мерргейм и все им подобные, независимо от оказанных ими в прошлом "услуг", чувствуют себя ныне составной частью буржуазного строя и являются на деле его важнейшей опорой. По всему смыслу своей деятельности они заинтересованы в том, чтобы представить рабочему классу любую уступку буржуазии в преувеличенном виде, ибо это ведь плоды их классовой дипломатии. Критикуя капитализм, они прихорашивают его, и последний их вывод после всех ораторских упражнений сводится к необходимости приспособления, т.-е. подчинения господству капитала.

Основное преступление верхов правительственного синдикализма революционный синдикалист Альфред Росмер вполне правильно видит в том, что вожаки его "заменяли прямое действие рабочего класса ходатайствами перед правительством". Этой контрреволюционной тактики нельзя, однако, изменить "ходатайствами" перед социал-империалистами профессионального и политического движения. В то время как Жуо, Ренодель, Мерргейм и Лонге занимаются убеждением капиталистов и буржуазных депутатов в необходимости уступок рабочему классу, подлинные представители этого последнего не могут расходовать своего времени на убеждения Реноделя и Лонге в необходимости революционной борьбы. Чтобы сбросить с своей шеи капиталистов и буржуазных депутатов, рабочему классу нужно выкинуть из своей организации Реноделей и Лонге.

Борьба против них должна вестись не в форме семейной перепалки, академической дискуссии, а в таком виде, чтобы она соответствовала глубине самого вопроса, чтобы пропасть, отделяющая нас от социал-империалистов, представилась сознанию масс во всей своей неизмеримости.

Наша задача состоит в том, чтобы использовать до конца потрясающие уроки империалистской войны. Мы должны провести в сознание масс опыт последнего периода и заставить их понять, что в рамках капитализма дальнейшее существование для них невозможно. Мы должны пробужденную ненависть масс к капиталу, капиталистам, капиталистическому государству, его органам довести до высшего революционного напряжения. Мы должны сделать ненавистными в глазах массы не только капиталистов, но и всех тех, кто защищает капитализм, кто замаскировывает его язвы, кто смягчает его преступления.

"Массы будут отныне знать, - пишет Монатт после неудачного выступления 21 июля, - что нельзя более колебаться и обольщать себя ложными надеждами и что они должны беспощадно очистить личный состав синдикатов" ("La Vie Ouvriere", 25 июля).

Борьба против ложных принципов неизбежно означает в политике борьбу против людей, которые эти принципы олицетворяют. Возрождение рабочего движения означает изгнание из его среды всех тех, которые опорочили себя изменой, предательством, которые подорвали в рабочей массе веру в революционные лозунги, т. е. в ее собственную силу. Снисходительность, сентиментальность и мягкость оплачиваются в такого рода вопросах ценою кровных интересов пролетариата. Пробужденные массы требуют, чтобы говорили громко, чтобы вещи назывались своими именами, чтобы в политике не было неопределенных полутонов, а ясные, отчетливые водоразделы, чтобы изменники подвергались бойкоту и травле, чтобы место их заняли беззаветно преданные делу революционеры.

Тов. Луиза Сомоно (Saumoneau)* рисует следующую картину борьбы за влияние идей III Интернационала во время нынешней избирательной кампании : "Пропаганду, которая должна развернуться, как внутри организаций, так и вне их, в массах, мы легче всего поведем на больших публичных избирательных собраниях... Сопротивление против революционного Интернационала имеет свою главную опору в старых кадрах, которые так плохо умели руководить кораблем нашей партии во время войны. Великое усилие труда и воли должны сделать наши молодые товарищи, полные пламени и революционного рвения, чтобы приобрести некоторые практические навыки и познания, необходимые для хорошего функционирования организаций. Эти познания достаточно легко усваиваются, а, между тем, в нынешних условиях борьбы они служат прикрытием для всяких ничтожеств и обеспечивают в наших организациях гибельное влияние высохших живых мертвецов. Нужно, чтобы повсюду молодые силы воодушевляли революционный класс, поднявшийся за дело III Интернационала, нужно, чтобы они повсюду утвердились и заменили, - хотя бы и опрокидывая их вниз головой, - всех тех, которые отягчены четырьмя годами отречения от социалистической жизни"... Из этих слов совершенно ясно видно полное понимание необходимости, борясь против реакционных идей, опрокидывать вниз головою людей, которые воплощают застой и смерть революционного движения.

/* Тов. Сомоно ведет неутомимую агитацию идей III Интернационала ; вместе с т. Лорио стоит во главе коммунистов партийно-социалистического, а не синдикалистского происхождения. Между коммунистами-синдикалистами и коммунистами-социалистами тесная связь. Лорио и Сомоно сотрудничают в "La Vie Ouvriere".

Обанкротившиеся "вожди" социализма и синдикализма, вчерашние революционеры фразы, сегодняшние смиренные капитулянты винят в своем ренегатстве не себя, а... пролетариат.

Бидегарре (Bidegarray), секретарь федерации железнодорожников, на лионском конгрессе обвинял во всем происшедшем рабочие массы. "Правда, численный состав союзов возрос. Но среди синдицированных слишком мало синдикалистов (т.-е. сознательных революционеров). Люди заботятся только о своих непосредственных интересах. Всякий человек, - философствует Бидегарре, - имеет в себе маленькую свинью, которая дремлет".

Ружи, лиможский делегат, точно так же обвиняет во всем пролетариат. Это его вина. "Масса недостаточно просвещена. Она пришла в союз только ради увеличения заработной платы".

Мерргейм, секретарь металлистов, хвалится с трибуны своей "спокойной совестью". Он, видите ли, шел в Циммервальд, как на вне-синдикальное предприятие. Это было, так сказать, маленькое пацифистское паломничество для очистки совести. Он, Мерргейм, боролся. Но он не мог пробудить масс. "Нет, не я предал рабочий класс, рабочий класс предал меня". Буквально !

Синдикалист Дюмулен (Dumoulin), "честный" ренегат типа Мерргейма, в начале войны циммервальдец, а ныне достойный соратник генерального секретаря Жуо, заявлял на турском конгрессе учителей, что Франция неготова для революции : масса еще "не созрела". Мало того, Дюмулен обрушился даже на интернационалистов-учителей, обвиняя их... в отсталости пролетариата, - как будто воспитание трудящихся масс создается жалкой буржуазной школой для детей пролетариата, а не могущественной школой жизни, воздействием патронов (хозяев), администрации, церкви, буржуазной печати, парламентариев и "дурных пастырей" синдикализма.

Ренегаты и дошедшие до полного падения трусы и скептики повторяют эту фразу без конца : "массы не созрели". Какой отсюда вывод ? Только один : отказ от социализма, и отказ не временный, а полный. Ибо если массы, прошедшие долгую подготовительную школу политической и синдикальной борьбы, прошедшие затем школу четырехлетней бойни, не созрели для революции, то когда же и как они созреют ? Не думают ли Мерргейм и другие, что победоносный Клемансо создаст в стенах капиталистического государства сеть академий социалистического воспитания масс ? Если капитализм воспроизводит из поколения в поколение цепи наемного рабства, то пролетариат в глубоких своих толщах несет с собой из поколения в поколение тьму и невежество. Если бы пролетарские массы могли достигнуть высокого духовного расцвета при капитализме, то капитализм не был бы так плох и не было бы нужды в социальной революции. Именно потому пролетариату необходима революция, что капитализм держит его в духовной кабале. Под руководством передового слоя недозрелые массы созреют во время революции. Без революции они впадут в прострацию, и все общество загниет.

Новые миллионы рабочих вливаются в профессиональные союзы. В Англии великий прилив удвоил число членов тред-юнионов, которое достигает в настоящее время цифры в 5.200.000 душ. Во Франции число членов синдикатов возросло с 400.000 человек накануне войны до двух миллионов. Какие изменения вносит этот рост числа организованных рабочих в политику синдикализма ?

"Рабочие идут в синдикаты исключительно ради непосредственных материальных выгод", - отвечают соглашатели. Эта теория фальшива с начала до конца. Великий прилив рабочих в профессиональные союзы вызван не мелкими, повседневными вопросами, а колоссальным фактом мировой войны. Рабочие массы, не только верхние слои, но и глубочайшие низы, взбудоражены величайшей исторической встряской. Каждый отдельный пролетарий почувствовал, как никогда, свою беспомощность перед могущественной империалистской машиной. Стремление к связи, к объединению, к сосредоточению сил поднялось с небывалой силой. Отсюда - устремление миллионов рабочих в профессиональные союзы или в советы депутатов, т.-е. в такие организации, которые не требуют политической подготовки, а являются наиболее общим и непосредственным выражением классовой борьбы пролетариата.

Утратив веру в пролетарские массы, реформисты типа Мерргейма-Лонге должны искать точки опоры в среде "просвещенных" и "гуманных" представителей буржуазии. И действительно : политическое ничтожество этих людей убийственнее всего сказалось в факте их почтительного восторга перед "великим демократом" Вильсоном. Люди, считающие себя представителями рабочего класса, могли всерьез говорить, что американский капитал поставит во главе своего государства человека, с которым может идти рука об руку европейский рабочий класс. Эти господа, очевидно, ничего не слыхали о действительных причинах вмешательства Америки в войну, о бесчестных происках американской биржи, о роли Вильсона, которому сверх-капиталисты Соединенных Штатов поручили лозунгами фарисейского пацифизма прикрывать их кровавое живодерство. Или они полагали, что Вильсон сможет пойти против капиталистов и осуществить свою программу наперекор воле миллиардеров ? Или они считали, что словом пастырского убеждения Вильсон заставит Клемансо и Ллойд-Джорджа заняться освобождением мелких и слабых народов и установлением всеобщего мира ?

Уже совсем недавно, т.-е. после отрезвляющей школы версальских "мирных" переговоров, Мерргейм на лионском конгрессе обрушился на синдикалиста Лепети (Lepetit), который позволил себе - о, ужас ! - непочтительно отозваться о Вильсоне. "Никто не имеет права, - заявил Мерргейм, - оскорблять Вильсона на синдикальном конгрессе". Что из того, что совесть Мерргейма спокойна ? Если его низкопоклонство не оплачено американскими долларами, - а мы охотно допускаем, что это так, - оно остается все же презренным низкопоклонством бескорыстного лакея перед могущественным "демократом" милостью доллара. Нужна поистине последняя степень духовной приниженности, чтобы переносить надежды рабочего класса на праведников буржуазии. "Вожди", способные на такую политику, не могут иметь ничего общего с революционным пролетариатом. Они должны быть беспощадно извергнуты вон. "Люди, которые совершили все это, - сказал Монатт на лионском конгрессе синдикалистов - недостойны более оставаться истолкователями мыслей французского рабочего движения".

Французские парламентские выборы лягут глубоким рубежом в политическом развитии Франции. Смысл этих выборов в устранении промежуточных политических группировок. Буржуазия через посредство парламента передала власть финансовой олигархии, эта последняя поручила генералам завоевать для нее землю ; выполнив свою кровавую работу, генералы совместно с биржевиками использовали парламентский аппарат, чтобы мобилизовать вокруг себя всех эксплуататоров, хищников, всех алчущих и жаждущих добычи, всех устрашенных революционным пробуждением масс.

Парламент становится политическим штабом контрреволюции. Революция выходит на улицу и стремится создать свой вне-парламентский штаб.

Устранение промежуточных, средних группировок в стране (радикалов и радикал-социалистов) неизбежно приводит к тому же внутри рабочего движения. Лонге и Мерргейм жили надеждой на "просвещенные" реформистские силы буржуазного общества. Крах этих последних обрекает на политическую смерть течение Лонге и Мерргейма, ибо с исчезновением предмета исчезает и его тень.

Многочисленные оттенки от Реноделя до Лорио, от Жуо до Монатта в самый краткий срок выйдут в тираж. Останутся две основные группировки : клемансисты, с одной стороны, революционные коммунисты, - с другой.

О дальнейшем, хотя бы только формальном, сохранении единства в партийной и синдикальной организации не может быть и речи.

Пролетарская революция должна создать и создаст свой центральный политический штаб из объединенных социалистов и синдикалистов революционно-коммунистического направления.

Обескураженный, окончательно сбитый с толку русской и германской революцией, Каутский все свои надежды возлагал на Францию и Англию, где победить должна гуманность в облачении демократии.

На самом деле, мы видим, как там, на верхах буржуазного общества, у власти побеждает самая чудовищная, опьяненная шовинистическим угаром реакция с оскаленной челюстью и налитыми кровью глазами. И навстречу ей поднимается пролетариат, готовый беспощадно отомстить за все свои прошлые поражения, унижения и страдания.

Схватка будет не на жизнь, а на смерть. Победа останется за рабочим классом. Пролетарская диктатура разметет навозную кучу буржуазной демократии и очистит путь для коммунистического строя.

Бюллетень Оппозиции (большевиков-ленинцев) n°1 (1929) - Bulletin de l'Opposition (bolcheviks-léninistes) n°1 (1929)

Alex — 2021-05-12T22:05:00Z

source

traduction sommaire en français à la fin...

От издательства

Октябрьская революция проходит через глубокий кризис. Высшим выражением его является бешеная борьба сталинской бюрократии против пролетарского крыла партии, или так называемой оппозиции. Эта последняя в несравнимых ни с чем по трудности условиях, ведет непримиримую борьбу за марксизм, за Октябрь, за международную революцию. Отдельные элементы с почтенными именами колеблются или отходят. Грандиозные эпохи, как наша, быстро пожирают или опустошают людей. Но они же ускоряют воспитание нового поколения и дают ему необходимый закал. Партийная молодежь, вступившая в ряды большевизма накануне Октября или в годы гражданской войны, уже выдвинула из своей среды целый слой выдающихся по энергии, преданности и ясности мысли представителей оппозиции. Беспощадные преследования производят в среде этой молодежи необходимый отбор.

Борьба большевиков-ленинцев (оппозиции) уже имеет свою большую историю, и свою немалую литературу. Собрать эту литературу и издать по крайней мере наиболее важные ее документы, является совершенно неотложной задачей, которую мы надеемся постепенно разрешить в ряде книг, сборников, и других изданий.

Не менее важно, однако, обслуживать сегодняшний день оппозиционной борьбы, при помощи правильно поставленной информации. На страницах этих бюллетеней мы будем публиковать текущие документы оппозиционной борьбы, как и вообще информацию о жизни ВКП и советской республики.

Оппозиция представляет собой международную фракцию и только как таковая, имеет право на существование. Вот почему мы будем на этих страницах давать документы, относящиеся к борьбе большевиков-ленинцев не только в советской республике, но и во всем мире.

Настоящее издание находится в тесной связи с соответственными изданиями большевистской оппозиции во всех странах.

Непосредственная цель этого издания состоит в том, чтоб обслуживать практическую борьбу в советской республике за дело Маркса и Ленина.

I. Борьба большевиков-ленинцев (оппозиции) в СССР

1. Вокруг высылки т. Троцкого

В чем непосредственная цель высылки Троцкого ?

Постановление Особого Совещания при ГПУ о высылке Троцкого из пределов СССР обвиняет его в организации « контр-революционной » партии, деятельность которой « за последнее время » направлена « к подготовке вооруженной борьбы против советской власти ». Слова « за последнее время » должны свидетельствовать о какой-то радикальной перемене, происшедшей будто бы в политике оппозиции, и тем самым послужить оправданием более радикальной политики репрессий против оппозиции.

Сталин давно уже стремился привлечь к делу « вооруженное восстание ». Принципиальная установка оппозиции на радикальную реформу партии и революции создавала для политики Сталина серьезные затруднения. Борясь против сталинского режима, оппозиция не раз предсказывала, что бюрократическое узурпаторство чем дальше, тем больше будет вынуждено, в целях самооправдания, ссылаться на опасность вооруженной борьбы со стороны оппозиции.

Ярче и циничнее всего раскрыл эту перспективу сам Сталин на августовском пленуме ЦК 1927 года, когда он сказал по адресу оппозиции : « разве вы не понимаете, что эти кадры можно снять только гражданской войной ? ». Этим самым аппарат (« кадры ») открыто ставился над партией, и всякая борьба за изменение политики или состава аппарата заранее отождествлялась с гражданской войной. К этому и сводится по существу политическая позиция Сталина, которую ГПУ переводит на язык репрессий.

Высылка Троцкого и возможная высылка ряда наиболее известных оппозиционеров имеет своей непосредственной целью не только политически изолировать руководство от массы рабочих-оппозиционеров, но и подготовить условия для новых более свирепых репрессий против растущей оппозиционной массы. На XV съезде (январь 1928 г.) сталинцы провозгласили полную « ликвидацию » оппозиции, как совершившийся факт, и обещали столь же полную « монолитность » партии. Между тем, за истекший год оппозиция серьезно возросла и стала важным политическим фактором в жизни рабочих масс.

В течении 1928 г. сталинцам приходилось неизменно усиливать меры репрессии, которые каждый день обнаруживали, однако, свою несостоятельность в борьбе с правильной политической линией. Голое провозглашение оппозиции « контр-революционной партией » недостаточно : никто не берет этого всерьез. Чем больше оппозиционеров исключают и ссылают, тем больше их становится внутри партии. На ноябрьском пленуме ЦК ВКП (1928 г.) это признал и Сталин. Ему остается одно : попытаться провести между официальной партией и оппозицией кровавую черту. Ему необходимо до зарезу связать оппозицию с покушениями, подготовкой вооруженного восстания и пр. Но как раз на этом пути стоит руководящая верхушка оппозиции. Как показал позорный опыт с « врангелевским офицером », которого Сталин попытался подкинуть оппозиции осенью 1927 года, достаточно оказалось громкого заявления руководителей оппозиции, чтоб сталинский подлог упал на голову своему автору.

А, главное, физическая расправа над старыми революционерами, известными всему миру, представляла бы политические трудности сама по себе.

Отсюда план Сталина : выдвинуть обвинение в « подготовке вооруженной борьбы », как предпосылку новой полосы репрессий ; поторопиться выслать под этим предлогом головку оппозиции за границу и развязать себе тем самым руки для палаческой работы по отношению к молодым и рядовым оппозиционерам, имена которых еще неизвестны массам, особенно за границей. Такого рода дела — только такого рода — Сталин продумывает до конца.

Вот почему после высылки вождей оппозиции надо с уверенностью ждать попыток сталинской клики так или иначе втянуть ту или другую якобы оппозиционную группу в авантюру, а в случае неудачи — сфабриковать и подкинуть оппозиции « покушение » или « военный заговор ». За последние недели уже была сделана одна такая попытка, построенная по всем правилам бонапартистской провокации. Когда обстоятельства позволят, мы опубликуем эту закончившуюся провалом попытку провокации во всей подробности. Пока же достаточно сказать, что она ни в каком случае не является последней. За ней последуют другие. В этой области Сталин доводит свои планы до конца. Да ничего иного ему и не остается.

Таково положение в данный момент. Бессильная политика лавирования и виляния, возросшие хозяйственные трудности, рост недоверия партии к руководству привели Сталина к необходимости оглушить партию инсценировкой крупного масштаба. Нужен удар, нужно потрясение, нужна катастрофа.

Сказать это вслух значит уже до некоторой степени помешать выполнению сталинских замыслов. Защита оппозиции ВКП от сталинских подлогов и « амальгам » есть защита октябрьской революции и Коминтерна от тлетворных методов сталинизма. Такова сейчас первейшая обязанность каждого подлинного коммуниста-революционера.

Надо перерезать дорогу бонапартистскому узурпаторству. Надо разоблачить его методы, надо предупредить его завтрашние шаги. Надо развернуть разоблачительную кампанию перед лицом международных рабочих масс. Борьба за оппозицию сливается здесь с борьбой за октябрьскую революцию.

Х.

Константинополь, 4 марта 1929 г.

Как Политбюро разрешило вопрос о высылке т. Троцкого в Турцию

(Сообщение из Москвы)

Вопрос о высылке был, разумеется, раньше разрешен в секретном заседании сталинской верхушки, а затем проведен через Политбюро, где даны были официальные мотивы высылки.

При обсуждении этого вопроса на П. Б. Сталин говорил : « Троцкого нужно выслать за границу 1) потому, что он здесь идейно руководит оппозицией, численность которой все больше растет, 2) для того, чтоб развенчать его в глазах массы, как только он окажется в буржуазной стране, как пособника буржуазии, 3) чтоб его развенчать в глазах мирового пролетариата : социал-демократия безусловно использует его высылку против СССР и станет на защиту « жертвы большевистского террора » — Троцкого, 4) если Троцкий будет выступать против руководства с разоблачениями, то мы будем его изображать, как предателя. Все это говорит о необходимости его высылки » (цитируем по стенограмме).

Против высылки были Рыков, Бухарин, Томский, а на частных обсуждениях еще один член П. Б., имя которого нам достоверно не известно, полагают — Куйбышев.

Таким образом грозные разоблачения Ярославского по поводу статей т. Троцкого в заграничной печати были заготовлены еще до высылки Троцкого за границу. Гнусности Сталина делаются, как известно, в строго плановом порядке.

Москва, 22 марта 1929 г.

Письмо рабочим СССР

Дорогие товарищи !

Я пишу вам, чтобы сказать вам еще раз, что Сталины, Ярославские и братия вас обманывают. Вам говорят, что я обратился к буржуазной прессе, чтобы вести борьбу против Советской Республики, в создании и в защите которой я работал рука об руку с Лениным. Вас обманывают. Я обратился к буржуазной прессе для того, чтобы защищать интересы Советской Республики против лжи, коварства и вероломства Сталина и Кº.

Вас призывают осуждать мои статьи. Читали ли вы их ? Нет, вы их не читали. Вам дают ложный, поддельный перевод отдельных небольших отрывков. Статьи мои вышли на русском языке отдельной брошюрой в том самом виде, в каком я их писал. Потребуйте, чтоб Сталин их перепечатал без сокращений и подделок ! Он не посмеет. Он больше всего боится правды. Здесь я хочу изложить основное содержание моих статей.

1. В постановлении ГПУ о моей высылке говорится, что я руковожу подготовкой вооруженной борьбы против Советской Республики ». В « Правде » слова о вооруженной борьбе были выпущены. Почему ? Почему Сталин не решился в « Правде » (#41 от 19 февраля 1929 г.) повторить то, что сказано в постановлении ГПУ. Потому что он знал, что ему никто не поверит. После истории с врангелевским офицером, после разоблачения агента — провокатора, подосланного Сталиным к оппозиционерам с предложением военного заговора, после всего этого никто не поверит, что большевики-ленинцы, желающие убедить партию в правоте своих взглядов, готовят вооруженную борьбу. Вот почему Сталин не посмел напечатать в « Правде » то, что сказано в постановлении ГПУ от 18-го января. Но зачем же в таком случае было вносить эту явную ложь в постановление ГПУ ? Не для СССР, а для Европы, и для всего мира. Через агентство ТАСС Сталин систематически каждодневно сотрудничает в буржуазной печати всего мира, распространяя свою клевету против большевиков-ленинцев. Сталин не мог иначе объяснить высылку и бесчисленные аресты, как указанием на подготовку оппозицией вооруженной борьбы. Этой чудовищной ложью он причинял величайший вред Советской Республике. Вся буржуазная печать говорила о том, что Троцкий, Раковский, Смилга, Радек, И. Н. Смирнов, Белобородов, Муралов, Мрачковский и многие другие, которые строили Республику и защищали ее, теперь готовят вооруженную борьбу против Советской власти. Ясно, до какой степени такая мысль должна ослаблять Советскую Республику в глазах всего мира ! Чтоб оправдать репрессии, Сталин вынужден создавать чудовищные легенды, наносящие неисчислимый вред Советской власти. Вот почему я считал необходимым выступить в буржуазной прессе и сказать на весь мир : неправда, будто оппозиция собирается вести вооруженную борьбу с Советской властью. Оппозиция вела и будет вести беспощадную борьбу за Советскую власть со всеми ее врагами. Это мое заявление напечатано в десятках миллионов экземпляров на языках всего мира. Оно служит упрочению Советской Республики. Сталин хочет усилить свое положение, ослабляя Советскую Республику. Я хочу усилить Советскую Республику, разоблачая ложь сталинцев.

2. Сталин и его печать давно уже распространяют во всем мире весть, будто я заявил, что Советская Республика стала буржуазным государством, что пролетарская власть погибла и проч. В России многие рабочие знают, что это злостная клевета, что она основана на поддельных цитатах. Я разоблачал эту подделку десятки раз в письмах, которые передавались из рук в руки. Но мировая буржуазная печать верит этому или притворяется, что верит. Все поддельные сталинские цитаты гуляют по столбцам газет всего мира, как доказательство того, будто Троцкий признал неизбежность гибели Советской власти. Благодаря огромному интересу мирового общественного мнения, прежде всего широких народных масс, к тому, что творится в Советской Республике, буржуазные газеты, побуждаемые своими рыночными интересами, заботой о тираже, давлением читателей, оказались вынуждены напечатать мои статьи. В этих статьях я сказал на весь мир, что Советская власть, несмотря на неправильную политику сталинского руководства, имеет глубочайшие корни в массах, очень сильна и переживет своих врагов.

Не надо забывать, что подавляющее большинство рабочих в Европе, особенно в Америке, все еще питаются буржуазной печатью. Я поставил условием, чтобы статьи мои были напечатаны без каких бы то ни было изменений. Правда, отдельные газеты в некоторых странах нарушили это условие, но большинство выполнило его. Во всяком случае все газеты оказались вынужденными напечатать, что, вопреки лжи и клевете сталинцев, Троцкий убежден в глубокой внутренней силе советского режима и твердо верит, что рабочим удастся мирными средствами изменить нынешнюю ложную политику ЦК.

Весною 1917 года Ленин, запертый в швейцарской клетке, воспользовался « пломбированным » вагоном Гогенцоллерна для того, чтобы дорваться до русских рабочих. Шовинистическая печать травила Ильича, называя его не иначе, как немецкий наемник и Herr Ленин. Запертый термидорианцами в клетку Константинополя, я воспользовался пломбированным вагоном буржуазной печати, чтобы сказать всему миру правду. Глупая в своей разнузданности травля сталинцев против « мистера Троцкого » представляет собою только повторение буржуазной и эсеровской травли против « Herr'а Ленина ». Вместе с Ильичем я со спокойным презрением отношусь к общественному мнению мещан и чиновников, душу которых выражает Сталин.

3. Я рассказал в своих статьях, искаженных и фальсифицированных Ярославским, как, почему и при каких условиях меня выслали из СССР. Сталинцы распространяют в европейской печати слух о том, будто меня отпустили за границу по моему ходатайству. Я разоблачил и эту ложь. Я рассказал, что меня выслали за границу насильственно, путем предварительного соглашения Сталина с турецкой полицией. И здесь я действовал не только в интересах ограждения себя лично от клеветы, но прежде всего в интересах Советской Республики. Если бы оппозиционеры стремились покидать пределы Советского Союза, это было бы понято всем миром так, будто мы считаем положение советского правительства безнадежным. Между тем, этого нет и в помине. Сталинская политика нанесла страшные удары не только китайской революции, английскому рабочему движению и всему Коминтерну, но и внутренней устойчивости советского режима. Это бесспорно. Однако, дело отнюдь не безнадежно. Оппозиция ни в каком случае не собирается бежать из Советской Республики. Я категорически отказался ехать за границу, предлагая заключить меня в тюрьму. Сталинцы не посмели прибегнуть к этому средству, они боялись, что рабочие будут настойчиво добиваться освобождения. Они предпочли сговориться с турецкой полицией и водворили меня принудительно в Константинополе. Это я изложил всему миру. Всякий мыслящий рабочий скажет, что если Сталин через ТАСС кормит повседневно буржуазную прессу клеветой против оппозиции, то я обязан был выступить, чтоб опровергнуть эту клевету.

4. В десятках миллионов экземпляров я рассказал всему миру, что меня изгнали не русские рабочие, не русские крестьяне, не советские красноармейцы, не те, с которыми мы завоевывали власть и сражались плечом к плечу на всех фронтах гражданской войны, — меня изгнали аппаратчики, прибравшие к своим рукам власть, превратившиеся в бюрократическую касту, которая связана круговой порукой. Чтоб защитить Октябрьскую революцию, Советскую Республику и революционное имя большевиков-ленинцев, я на весь мир сказал правду о Сталине и сталинцах. Я еще раз напомнил, что Ленин в своем зрело обдуманном « Завещании » назвал Сталина нелояльным. Это слово понятно на всех языках мира. Оно означает недобросовестного или нечестного человека, который в своих действиях руководится дурными побуждениями, человека, которому нельзя доверять. Вот как Ленин охарактеризовал Сталина и мы снова видим, насколько правильно было предупреждение Ленина. Нет большего преступления для революционера, как обманывать свою партию, отравлять ложью сознание рабочего класса. Между тем, в этом состоит главное занятие Сталина. Он обманывает Коминтерн и мировой рабочий класс, приписывая оппозиции контр-революционные намерения и действия в отношении Советской власти. Именно за внутреннюю склонность к такому образу действий Ленин и назвал Сталина нелояльным, именно поэтому он и предлагал партии снять Сталина с его поста. Тем более необходимо теперь, после всего, что произошло, разъяснить перед лицом всего мира, в чем выразилась нелояльность, т.е. недобросовестность и нечестность Сталина в отношении оппозиции.

5. Клеветники (Ярославский и другие агенты Сталина) поднимают шум по поводу американских долларов. Вряд ли стоило бы при других условиях нагибаться к этому мусору. Но наиболее злобная буржуазная пресса с удовольствием размазывает грязь Ярославского. Чтоб не оставлять ничего в неясности, я скажу поэтому и о долларах.

Свои статьи я передал газетному американскому агентству в Париже. Такого рода агентствам и Ленин и я десятки раз давали интервью и письменные изложения наших взглядов на те или другие вопросы. Благодаря моей высылке и ее таинственной обстановке, интерес к этому делу во всем мире был колоссальный. Агентство рассчитывало на хорошие барыши. Оно мне предложило половину дохода. Я ему ответил, что я лично не возьму ни одного гроша, но что агентство должно будет передать по моему указанию половину своего дохода с моих статей, и что на эти деньги я издам на русском языке и на иностранных языках целый ряд сочинений Ленина (его речи, статьи, письма), которые запрещены в Советской Республике сталинской цензурой. Равным образом, я издам на эти деньги целый ряд важнейших партийных документов (протоколы конференций, съездов, письма, статьи и проч.), которые скрываются от партии только потому, что они наглядно показывают теоретическую и политическую несостоятельность Сталина. Это и есть та « контр-революционная » (по словам Сталина и Ярославского) литература, которую я собираюсь издать. Точный отчет в израсходованных на это суммах будет в свое время опубликован. Всякий рабочий скажет, что неизмеримо лучше на деньги, полученные, в виде случайной дани, с буржуазии, издавать сочинения Ленина, чем на деньги, собранные с русских рабочих и крестьян, распространять клевету на большевиков-ленинцев.

Не забывайте, товарищи : « Завещание » Ленина остается в СССР по-прежнему контр-революционным документом, за распространение которого арестуют и ссылают. И это не случайно. Сталин ведет борьбу против ленинизма в международном масштабе. Не осталось ни одной почти страны в мире, где бы во главе коммунистической партии сегодня стояли бы те революционеры, которые руководили этими партиями при Ленине. Почти все они исключены из Коммунистического Интернационала. Ленин руководил четырьмя первыми конгрессами Коминтерна. Вместе с Лениным я вырабатывал все основные документы Коминтерна. На IV-м конгрессе (1922 г.) Ленин разделил со мной пополам основной доклад о новой экономической политике и перспективах международной революции. После смерти Ленина почти все участники, во всяком случае, все без исключения влиятельные участники первых четырех конгрессов исключены из Коминтерна. Везде и всюду во главе компартий стоят новые, случайные люди, пришедшие вчера из лагеря противников и врагов. Чтобы вести антиленинскую политику, надо было первым делом свалить ленинское руководство. Сталин сделал это, опираясь на бюрократию, на новые мелко-буржуазные круги, на государственный аппарат, на ГПУ, на материальные средства государства. Это произведено не только в СССР, но и в Германии, во Франции, в Италии, в Бельгии, в Соединенных Штатах, в Скандинавии, словом, почти во всех странах без исключения. Только слепец может не понять смысл того факта, что ближайшие сотрудники и соратники Ленина в ВКП и во всем Коминтерне, все участники и руководители компартий в первые трудные годы, все участники и руководители первых четырех конгрессов, почти поголовно сняты с постов, оклеветаны и исключены. Эта бешеная борьба с ленинским руководством нужна сталинцам для того, чтобы проводить антиленинскую политику.

Когда громили большевиков-ленинцев, то партию успокаивали тем, что она отныне будет монолитной. Вы знаете, что партия сейчас более расколота, чем когда бы то ни было. И это еще не конец. На сталинском пути спасения нет. Можно вести либо устряловскую, т.е. последовательно-термидорианскую политику, либо ленинскую. Центристская позиция Сталина неминуемо ведет к накоплению величайших хозяйственных и политических трудностей и к постоянному разгрому и разрушению партии.

Еще не поздно изменить курс. Надо круто менять политику и партийный режим в духе платформы оппозиции. Надо прекратить постыдное преследование лучших революционеров-ленинцев в ВКП и во всем мире. Надо восстановить ленинское руководство. Надо осудить и искоренить нелояльные, т.е. недобросовестные и нечестные методы сталинского аппарата. Оппозиция всеми силами готова помочь пролетарскому ядру партии выполнить эту жизненную задачу. Бешеная травля, бесчестная клевета и государственные репрессии не могут омрачить наше отношение к Октябрьской революции или к международной партии Ленина. И той и другой мы остаемся верны до конца — в сталинских тюрьмах, ссылке и изгнании.

С большевистским приветом

Л. Троцкий.

Константинополь, 29 марта 1929 г.

Демократический урок, которого я не получил

История одной визы)

Я уже рассказывал в печати, что после моего решительного отказа ехать в Турцию поезд, везший меня в Одессу, был задержан в пути на двенадцать суток, в течении которых советское правительство, по словам уполномоченного ГПУ, Буланова, пыталось добиться для меня права въезд в Германию. В ожидании благоприятного ответа и с целью избежания задержек ГПУ разработало будто бы уже определенный маршрут для моего проезда в Берлин. 8 февраля мне было сообщено, что весь этот план разбился о непримиримое сопротивление германского правительства. С этим представлением я прибыл в Константинополь. Здесь я прочитал в одной из берлинских газет речь президента германского рейхстага, сказанную им 6 февраля по поводу десятилетия созыва веймарского национального собрания. Эта речь окончилась следующими словами : « Vielleich kommen wir sogar dazu, Herrn Trotzki das Asiel zu geben (Lebh. Beifall bei der Merheit »).

Заявлению президента германского рейхстага предшествовало официозное сообщение в немецкой печати о том, что советское правительство вообще не обращалось с ходатайством о визе для Троцкого. Слова г. Лебе были для меня полной неожиданностью, так как предшествовавшие события давали мне основание думать, что германское правительство решило вопрос о моем въезде в Германию в отрицательном смысле. Таково было, во всяком случае категорическое утверждение агентов советского правительства. Не будь речи г. Лебе, я бы естественно не обратился к германскому правительству, чтоб не получить верный отказ. Слишком понятно, что такой отказ легко превращается в « прецедент » и облегчает отказ другим правительствам. Но передо мною была речь председателя рейхстага, которая освещала для меня весь вопрос совершенно новым светом. Я вызвал 15 февраля представителя ГПУ, сопровождавшего меня в Константинополь, и сказал ему : « Я должен сделать тот вывод, что меня ложно информировали. Речь Лебе произнесена 6 февраля. Из Одессы мы выехали с вами в Турцию только ночью 10 февраля. Следовательно речь Лебе была в это время известна в Москве. Я вам рекомендую телеграфировать немедленно в Москву и предложить им на основании речи Лебе действительно обратиться в Берлин с просьбой о визе для меня. Это будет наименее постыдный путь для ликвидации той дополнительной интриги, которую Сталин видимо соорудил вокруг вопроса о моем допущении в Германию ». Через два дня уполномоченный ГПУ принес мне следующий ответ : « На мою телеграмму в Москву мне только что подтвердили, что германское правительство категорически отказало в визе еще в начале февраля ; новое обращение не имеет поэтому никакого смысла ; что касается речи Лебе, то она носит безответственный характер. Если желаете проверить, обратитесь сами с просьбой о визе ».

Этому изложению я не мог поверить. Я считал, что президент Рейхстага должен лучше знать намерения своей партии и своего правительства, чем агенты ГПУ. В тот же день я дал телеграмму Лебе о том, что, на основании его слов, я обратился в германское консульство с просьбой о визе. Демократическая и социал-демократическая пресса с удовлетворением выставляла на вид то обстоятельство, что стороннику революционной диктатуры приходится искать убежища в демократической стране. Некоторые выражали даже надежду на то, что этот урок научит меня более высоко ценить учреждения демократии. Мне оставалось только выждать, как сложится этот урок на деле. Но я не мог, разумеется, допускать, в вопросе о моем отношении к демократии никаких неясностей и экивоков. Явившемуся ко мне представителю социал-демократической германской печати я дал на этот счет разъяснения, которые привожу здесь в таком виде, в каком записал их немедленно после беседы.

« Так как я ходатайствую сейчас о допущении меня в Германию, так как большинство немецкого правительства состоит из социал-демократов, то я прежде всего заинтересован в ясном определении своего отношения к социал-демократии. В этой области, разумеется, ничто не изменилось. Мое отношение к социал-демократии остается прежним. Более того, моя борьба с фракцией Сталина есть лишь отражение моей общей борьбы с социал-демократией. Неясность или недомолвки не нужны ни мне, ни вам.

Некоторые социал-демократические издания пытаются найти противоречие между моей принципиальной позицией в вопросах демократии и моим ходатайством о допущении меня в Германию, т.е. демократическую республику. Здесь нет никакого противоречия. Мы вовсе не « отрицаем » демократию, как « отрицают » ее анархисты (на слова). Буржуазная демократия имеет преимущества по сравнению с предшествующими ей государственными формами. Но она не вечна. Она должна уступить свое место социалистическому обществу. Мостом к социалистическому обществу является диктатура пролетариата.

Коммунисты во всех капиталистических странах участвуют в парламентской борьбе. Использование права убежища принципиально ничем не отличается от использования избирательного права, свободы печати, собраний и пр.

Вы интересуетесь вопросом о моей борьбе за демократию в партии, в профсоюзах, и в советах. Социал-демократические издания иногда пытаются увидеть в этом шаг с моей стороны в сторону буржуазной демократии. Это великое недоразумение, которое нетрудно вскрыть. Нынешняя социал-демократическая формула гласит : « Сталин прав против Троцкого, Рыков прав против Сталина ». Соц.-демократия стоит за восстановление капитализма в России. Но на этот путь можно свернуть, только оттирая пролетарский авангард на задний план, подавляя его самодеятельность и его критику. Режим Сталина является необходимым результатом его политической линии. Поскольку социал-демократия одобряет экономическую политику Сталина, она должна будет примириться и с его политическими методами. Недостойно марксиста говорить о демократии « вообще ». Демократия имеет классовое содержание. Если нужна политика, направленная на восстановление буржуазного режима, то она несовместима с демократией пролетариата, как господствующего класса.

Действительный переход к капитализму мог бы быть обеспечен только диктаторской властью буржуазии. Смешно требовать восстановления капитализма в России и вздыхать о демократии. Это фантастика ».

Мне не известно, появилось ли мое интервью в немецкой социал-демократической печати. По-видимому, нет. В какой мере оно подействовало на голосование социал-демократических министров, мне также неведомо. Во всяком случае демократическое право убежища, насколько я могу понять, состоит не в том, что правительство впускает в страну лишь своих единомышленников — это делал и Николай II и султан Абдул Гамид. Также и не в том, что правительство впускает изгнанников только с разрешения того правительства, которое их изгнало. Право убежища (на бумаге) состоит в том, что правительство впускает в страну и своих противников под условием соблюдения законов страны. Я мог въехать в Германию, разумеется, только как непримиримый противник социал-демократического правительства.

Защиту моих интересов перед лицом германского правительства взял на себя адвокат Курт Розенфельд, левый социал-демократ по партийной принадлежности. Он сделал это по собственной инициативе, по идейным побуждениями и совершенно бескорыстно. Я с благодарностью принял предложенные им услуги, независимо от его принадлежности к социал-демократической партии.

Я получил от д-ра Розенфельда телеграфный запрос о том, каким ограничениям я согласен подвергнуться во время своего пребывания в Германии. Я ответил ему :

« Намерен жить совершенно изолированно, вне Берлина, ни в каком случае не выступать на публичных собраниях. Намерен ограничиваться писательской деятельностью в рамках немецких законов. Троцкий ».

Таким образом, речь уже шла не о демократическом праве убежища, а о праве проживания в Германии на исключительном положении. Тот урок демократии, который мне собирались преподнести противники, получил сразу ограниченное истолкование. Но дело на этом не остановилось. Через несколько дней я получил новый телеграфный запрос от д-ра Розенфельда : не согласен ли я приехать в Германию только для целей лечения ? В ответ я телеграфировал :

« Прошу по крайней мере предоставить мне возможность провести абсолютно необходимый мне лечебный сезон в Германии ».

Таким образом, право убежища на этом этапе сжималось до права лечения. Обещанный наглядный урок демократии сокращался все более. Я назвал ряд известных немецких врачей, которые лечили меня в течении последних десяти лет, и помощь которых мне сейчас необходима более, чем когда-либо. Представители немецкой прессы в Константинополе считали, что въезд мой в Германию обеспечен. Как будет видно из дальнейшего, я смотрел на этот вопрос менее оптимистично, но все же не считал успех исключенным.

Ко времени пасхальных праздников в немецкую печать проникла новая нота : в правительственных кругах считают, что Троцкий не так болен, чтобы безусловно нуждаться в лечебной помощи немецких врачей и немецких курортов. Какой медиум доставил эти сведения правительственным кругам Германии, мне не известно. 31-го марта я телеграфировал д-ру Розенфельду :

« Согласно газетным сообщениям я недостаточно безнадежно болен, чтобы получить возможность доступа в Германию. Я спрашиваю : предлагал ли мне Лебе право убежища или право кладбища ? Я согласен подвергнуться любому испытанию любой врачебной комиссии. Обязуюсь после завершения лечебного сезона покинуть Германию. Троцкий ».

Таким образом, в течение нескольких недель демократический принцип подвергся трех-кратному усечению. Право убежища превратилось сперва в право проживания на исключительном положении ; затем — в право лечения ; наконец — в право кладбища. Но это значило, что оценить преимущества демократии в их полном объеме я мог бы уже только в качестве покойника.

Еще 19-го марта в письме д-ру Розенфельду я писал, между прочим, следующее :

« Позвольте вкратце изложить вам — как представителю моих интересов, а не как члену с.-д. партии, — мою оценку положения. Побужденный речью Лебе я обратился к германскому правительству месяц тому назад. Ответа все еще нет. Сталин, по-видимому, согласовал дело со Штреземаном в том смысле, чтобы я не был допущен в Германию независимо от того, захотят ли этого социал-демократы или не захотят. Социал-демократическое большинство правительства оставляет вопрос висящим в воздухе до нового правительственного кризиса. Я буду тем временем дожидаться терпеливо, т.е. со связанными руками и ногами, и даже вынужден буду дезавуировать попытки моих друзей добиться для меня права убежища во Франции и в других странах. Еще две-три недели, и общественное мнение потеряет интерес к этому вопросу. Я потеряю, таким путем, не только ближайший лечебный сезон, но и вообще возможность переехать в другую страну. Вот почему в нынешней ситуации для меня формальный отказ предпочтительнее дальнейшего оттягивания решения ».

Ответа все не было. Я снова телеграфировал в Берлин :

« Рассматриваю отсутствие ответа, как нелояльную форму отказа ».

Только после этого я получил 12-го апреля, — т.е. по истечении 2-х месяцев — извещение о том, что германское правительство отклонило мое ходатайство о праве въезда. Мне не оставалось ничего другого, как отправить на другой день следующую телеграмму президенту рейхстага Лебе :

« Сожалею, что не получил возможности обучиться на практике преимуществам демократического права убежища. Троцкий ».

Такова краткая и поучительная история этого дела.

Сталин требовал и добился через Штреземана и других, чтоб меня не допускали в Германию во имя дружбы с советским правительством. Тельман требовал, чтобы меня не допускали в Германию во имя интересов Тельмана и Коммунистического Интернационала, Гильфердинг требовал, чтобы меня не допускали в Германию, так как я имел неосторожность дать политический портрет Гильфердинга в своей книге против Каутского, и так как портрет этот имеет слишком обидное сходство с оригиналом. Герман Мюллер не имел основания отказать в таком вопросе Сталину в услуге. В этих условиях платонические защитники принципов демократии могли безнаказанно высказываться в статьях или речах за предоставление мне права убежища. Они при этом ничего не теряли, а я ничего не выигрывал. Совершенно таким же образом демократические пацифисты высказываются против войны во всех тех случаях, когда она стоит в порядке дня.

Как мне передавали, особенную активность в вопросе о моей визе проявил будто бы Чемберлен. Этот почтенный джентльмен не раз высказывался в том смысле, что меня, в интересах демократии, надо поставить к стенке. Говорят, что помимо общих консервативных соображений, у Чемберлена имеются еще и личные мотивы. Возможно, действительно, что я без необходимого почтения отозвался об его политическом гении в своей книге, посвященной Англии. Так как все это время шли в Париже переговоры экспертов, то ни у Штреземана, ни у Германа Мюллера не было никакого основания огорчать Чемберлена. Тем более, что этот последний не требовал ничего такого, что противоречило бы их собственным политическим вкусам. Все совпадало, как нельзя лучше.

Так или иначе, но мы имеем, наконец, со стороны Сталина и Тельмана первое успешное применение политики единого фронта на широкой международной арене. Сталин через ГПУ предлагал мне 16-го декабря отказаться от политической деятельности. Такое же условие было выдвинуто с немецкой стороны, как само собою разумеющееся, во время обсуждения в печати вопроса о праве убежища. Это значит, что правительство Мюллера — Штреземана считает опасными и вредными те самые идеи, против которых борются Сталин и Тельман. Сталин дипломатически, а Тельман агитаторски, требовали от социал-демократического правительства не впускать меня в буржуазную Германию — надо думать во имя интересов пролетарской революции. С другого фланга Чемберлен требовал, чтоб мне отказали в визе — в интересах капиталистического порядка. Герман Мюллер мог, таким образом, единовременно доставить необходимое удовольствие своим партнерам справа и своим союзникам слева. Социал-демократическое правительство стало соединительным звеном единого международного фронта против революционного марксизма. Чтобы найти образ этого единого фронта, достаточно обратиться к первым строкам коммунистического манифеста Маркса и Энгельса : « Для священной травли этого призрака (коммунизма) соединились все силы старой Европы, — папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские ». Имена другие, но суть та же. То, что немецкими полицейскими являются сегодня социал-демократы, меньше всего меняет дело. Они охраняют по сути то же самое, что охраняли полицейские Гогенцоллерна.

Разумеется, если бы мне было предоставлено право убежища, это само по себе ни в малейшей мере не означало бы ниспровержения марксистской теории классового государства. Об этом все необходимое сказано в приведенном выше моем заявлении представителю немецкой социал-демократической печати. Режим демократии вытекает не из самодовлеющих философских принципов, а из вполне реальных потребностей господствующих классов. Режим демократии имеет свою логику. В силу этой логики он включает в себя право убежища. Предоставление права убежища пролетарскому революционеру нисколько не противоречит чисто буржуазному характеру демократии. Но сейчас нет надобности в этой аргументации, так как никакого права убежища в Германии, руководимой социал-демократами, не оказалось. После того, как сталинцы, порвавшие с марксизмом и октябрьской революцией, изгнали меня из Советской Республики, германская социал-демократия отказалась меня впустить именно потому, что я представляю принципы марксизма и традицию Октябрьской революции.

Дело шло на этот раз всего лишь об одном человеке. И социал-демократия — эта крайняя левая буржуазного мира — не задумалась ни на одну минуту попрать один из « принципов » чистой демократии. А как же будет обстоять дело в том случае, когда придется практически решать вопрос о собственности на средства производства ? Как будут выглядеть в эту минуту злосчастные и беспризорные принципы демократии ? Мы это уже видели в прошлом и — еще увидим не раз в будущем. Совершенно второстепенный, в конце концов, эпизод с моей визой бросает яркий сноп света на самое существо проблемы нашей эпохи и одним взмахом ниспровергает насквозь лживый и реакционный миф — о возможности демократического перехода к социалистическому обществу. Вот единственный урок, который вытекает из проделанного мною свежего опыта. Это урок серьезный, и он проложит себе дорогу в сознание рабочих масс.

Л. Троцкий.

Константинополь, 22 апреля 1929 г.

Большевикам-оппозиционерам нужна помощь

В момент первых слухов о моей высылке товарищи в разных странах, обеспокоенные моей судьбою, создали комитеты « Помощи Троцкому ». Эти комитеты открыли денежные сборы. Выражая горячую благодарность за заботу товарищей о моей судьбе, я вместе с тем извещаю, что лично я не испытываю нужды в денежной помощи. Те суммы, которые были израсходованы « Помощью Троцкому » в той или другой связи с моей высылкой, я вношу в фонд помощи большевикам, пострадавшим от термидорианских мероприятий сталинской бюрократии.

Независимо от того, как этот фонд будет дальше называться, я прошу товарищей продолжать сборы, так как нужда среди русских большевиков-ленинцев (оппозиционеров) и их семейств достигла чрезвычайной остроты. Рабочим СССР за сборы в пользу оппозиции грозит безработица и ссылка. Мелко-буржуазные и чиновничьи круги видят в большевистской оппозиции, и вполне справедливо, своего непримиримого врага. Тем настоятельнее помощь арестованным и ссыльным большевикам и их семьям, со стороны единомышленников, друзей и вообще революционеров во всем мире.

Л. Троцкий.

Константинополь, 1 июня 1929 г.

2. Против капитулянства

Из письма Л. Д. Троцкого к русскому товарищу

Константинополь, 22 мая 1929 г.

Дорогой друг,

1. Последние сообщения прессы говорят о приезде Преображенского в Москву для переговоров с Центральным Комитетом. Не может быть никакого сомнения в том, что капитулянты и соглашатели третьего призыва останутся в дураках. Совершенно нельзя понять, о каком участии в партии, кроме зиновьевского участия, они мечтают. С клеймом капитулянства Зиновьев сидит молча, не смеет шевелиться и не знает, чего дожидается. Мы же активно, хоть и медленно, подготовляем будущее, формируем кадры молодых большевиков. Какое место между нами и зиновьевцами надеются занять новые капитулянты ? Вряд ли они способны сами отдать себе в этом отчет. Надо надеяться, что Ярославский прочистит им мозги, после чего им придется карабкаться из болота на чистое место, отнюдь не повысив своего авторитета.

Они констатируют, что разногласия почти исчезли. Как же они объясняют бешеный характер репрессий ? Ссылка и каторжная тюрьма для большевиков при отсутствии глубочайших и непримиримых разногласий могли бы явиться только результатом совершенно безыдейного бюрократического бандитизма. Такою именно оказывается политика сталинцев, если встать на точку зрения Радека и других. Но как же в таком случае они смеют заикаться об объединении с политическими бандитами, которые, без принципиальных оснований, сажают наших единомышленников в каторжную тюрьму, обрекают их на изгнание, а иногда и на смерть ?

Мы никогда не характеризовали сталинцев так беспощадно и уничтожающе, как это делает Радек, помимо собственной воли, в результате того лишь, что он запутался в трех соснах, ползает, падает, барахтается, пробует встать и опять падает. Мы считали и считаем, что сталинцы не безыдейные политические бандиты, ибо у них есть глубокие и принципиальные причины для беспощадной расправы с нами. Жалок тот политик, который берет политическую линию на небольшом отрезке, не спрашивая себя, какие элементы и по каким причинам эту линию проводят. Попав в хозяйственный тупик, сталинские кадры, скрепя сердце, проделывают левый зигзаг, который ходом обстоятельств и самой борьбы увлек их гораздо дальше влево, чем они хотели. Девять десятых этих кадров мечтает о том, чтоб вернуться, при первой возможности, на более « здоровую », « нормальную », « национальную » линию, и смертельно ненавидят нас именно потому, что мы своей непримиримостью этому мешаем. Капитуляция оппозиции означала бы : а) обречение ее самой на зиновьевское прозябание, т.е. на нечто такое, постыднее чего нет ничего в природе и б) немедленный сдвиг сталинцев вправо.

2. Вопросы Коминтерна совсем не интересуют сторонников капитуляции « в отдельной стране ». Национал-социалистическая программа Коминтерна причиняет им мало забот. Они с легким сердцем мирятся с политикой авантюризма, которая должна в Берлине, как и в Кантоне, восстановить революционную репутацию центризма. Между тем, продолжение травли против оппозиции безнадежно разлагает кадры Коминтерна. У людей не остается в голове ни одного здравого марксистского понятия. Все растоптано и загажено сапогом бюрократизма. Как помочь этому горю ? Очень просто : капитулировать перед этим сапогом.

3. Революция — великая пожирательница людей. В старшем поколении огромный процент опустошенных в среде правящего большинства, и не малый процент — в среде оппозиции. Реакция в партии и в Коминтерне еще в полном ходу, отражая общий сдвиг классовых сил в мировом масштабе. В таких условиях отходы и капитуляции неизбежно стоят в порядке дня. Большевизм 1907—1910 гг. и затем 1914-1917 гг. прошел через целую серию таких отходов, отколов, групповых и индивидуальных капитуляций. Только путем такого самоочищения и самоуяснения он и мог вырасти и окрепнуть для октябрьской победы. Нас нисколько не пугают отходы товарищей, хотя бы и с самыми « почтенными » именами. На примере их шатаний будем учить молодых стойкости.

4. Какой жалконькой и трусливой фальшью звучит поддакивание со стороны новокапитулянтов Ярославского и Кº насчет недопустимости выступлений в буржуазной прессе. И нужно же докатиться до такой пошлости. Через ТАСС сталинцы распространяют в буржуазной прессе всего мира чудовищную ложь и клевету против нас, подготовляя постепенно себе оправдание для мер кровавых репрессий. А мы не должны сметь на страницах той же печати сказать правду о самих себе ?… Сталинцы сговариваются с буржуазной полицией и с реакционной дипломатией о недопущении нас ни в одну страну. Они заставляют норвежских коммунистов вместе с реакцией попирать право убежища. Они заставляют официозную коммунистическую печать сопровождать эту полицейскую, реакционную работу дикой травлей и клеветой, которая переползает на страницы всей буржуазной печати. А мы должны скромнехонько молчать, озираясь на резолюцию 1905 года, которая была приурочена к условиям революционной партии, а не реакционной работе термидорианской бюрократии, которая вступает против нас в священный союз с капиталистической полицией всей Европы.

5. Ясно : перед нами перспектива долгой борьбы и воспитательной работы. Нужно обновление кадров. Пускай отходят, кому эту работа не по плечу. Кое-кто поплутавши и пошатавшись вернется к нам назад. А мы тем временем станем сильнее. Нужно готовить смену, в духе твердокаменной большевистской непримиримости. Наряду с работой в массах на основе нашей платформы, нужно углублять работу над воспитанием молодняка, не щадя сил даже и для одиночек. Нам нужна углубленная пропаганда в международном масштабе. Каждый серьезный большевик должен иметь вокруг себя несколько молодых, чтобы вводить изо дня в день в круг основных вопросов марксизма и международной революции.

6. Сейчас я занят, главным образом, подготовкой к печати ряда книг, которые выйдут одновременно на нескольких языках. Эта работа отнимает сейчас почти все время, и не позволяет вплотную подойти к вопросам сегодняшнего дня. Но я считаю все же, что это наиболее экономный путь. Вместо того, чтобы по каждому отдельному вопросу начинать каждый раз с начала, нужно создать серьезную идейную базу, опубликовав важнейшие работы и документы оппозиции, на которые можно было бы в дальнейшем ссылаться.

Эти работы помогут удержать преемственность марксистской мысли большевизма против ревизионизма, клеветы и легкомысленных шатаний. Эпохи реакций всегда были эпохами теоретического углубления.

7. О группах европейской и американской оппозиции вряд ли я могу сообщить вам много нового. Здесь предстоит гигантская коллективная работа теоретического самоуяснения и собирания сил, как внутри каждой страны, так и в международном объеме. Для этой цели намечается создание международного бюллетеня, который должен затем превратиться в журнал, выходящий на нескольких языках.

Радек и оппозиция

За последние недели мировая печать довольно много говорила о « развале » русской оппозиции и часто называла т. Радека, как вождя той группы, которая присоединяется к Сталину. Неосведомленные — а таково на Западе подавляющее большинство, — могут сделать вывод, будто Радек в самое последнее время повернул от оппозиции к аппаратчикам-центристам. На самом деле колебания т. Радека тянутся года полтора. Еще вернее будет сказать, что путь т. Радека, начиная с 1923 года, пересекался с линией оппозиции только для того, чтоб отклониться от нее вправо или влево — главным образом вправо, — и затем снова встретиться с ней. Радек до 1926 года считал, что другой экономической политики, кроме политики Сталина-Бухарина осуществить нельзя. До 1927 года Радек питал иллюзии насчет возможности совместной работы с Брандлером и его группой. Радек был против выхода китайской компартии из Гоминдана. После всеобщей стачки в Англии Радек был против разрыва Англо-Русского Комитета. После предательства революции правым и левым Гоминданом Радек был против лозунга пролетарской диктатуры и за лозунг « демократической » диктатуры, истолковывая его заодно со Сталиным, Бухариным и Мартыновым. В 1923-24 г. Радек доказывал, что теория перманентной революции в основном была тождественной со стратегической линией Ленина. В 1928 году Радек попытался построить полную противоположность в этом вопросе между Лениным и Троцким. Ему пришлось, с небольшими оговорками, повторить заношенные доводы Зиновьева. С другой стороны, в вопросе о Термидоре и двух партиях, Радек в течение 1927 года ударился в ультра-левизну. Он несколько раз пытался провозгласить, что Термидор уже « совершился ». Он отказывался одно время подписать платформу только потому, что в ней слишком категорически говорилось об единой партии. В этом сочетании ультра-левых выводов с правыми посылками нет ничего противоестественного. Наоборот, ими полна история Коминтерна. Нет ничего противоестественного и в том, что от ультра-левых выводов в вопросе о Термидоре и двух партиях Радек так легко перешел на путь беспринципного примиренчества по отношению к лево-центральному зигзагу. Мы и в других странах, в частности в Германии видели, как легко люди, обвинявшие русскую оппозицию в том, что она идет « недостаточно далеко », и провозглашавшие раз десять Термидор « совершившимся », потом сами перекочевывали со своим легким багажем в лагерь социал-демократов.

Разумеется, никто из нас не собирается ставить Радека на одну доску с такими вертопрахами. У Радека за спиной четверть века революционной марксистской работы. Радек не только не способен перейти к социал-демократии, но и вряд ли может объединиться со сталинцами. Во всяком случае он не способен ужиться с ними. Для этого он все же, слишком марксист, и прежде всего, слишком интернационален. Несчастье Радека в том же, в чем и его сила : в чрезмерной импульсивности.

Радек бесспорно один из лучших марксистских журналистов всего мира. Дело здесь не только в меткости и силе языка. Нет, дело прежде всего в способности с чрезвычайной быстротой реагировать на новые явления и тенденции и даже на первые их признаки. В этом преимущество Радека. Но сила журналиста становится источником слабости политика. Радек преувеличивает и забегает вперед. Радек измеряет метром там, где дело идет только о сантиметрах. Поэтому он почти всегда оказывается справа или слева — гораздо чаще справа — от правильной линии.

Пока мы жили все в Москве, импульсивность Радека приносила нередко пользу оппозиции. Он чуть не на каждом заседании вносил предложения о решительных изменениях политики оппозиции — в целом или в том или другом вопросе. Он получал обыкновенно дружеский отпор, и скоро примирялся с ним. Но под его преувеличенным и опасным новаторством часто можно было найти какое-нибудь ценное наблюдение, или свежее впечатление. Вот почему участие Радека было всегда благотворно для коллективной работы. И никто из нас не стал бы никогда составлять список многочисленных зигзагов Радека, как правых, так и левых. Чаще, впрочем, правых, чем левых. Беда, однако в том, что с начала 1928 года руководящая группа оппозиции рассеяна. Все отделены друг от друга громадными пространствами, и каждый предоставлен самому себе. Ясно, что при таких условиях исключительная импульсивность Радека должна была сослужить ему худую службу.

С февраля 1928 года т. Радек в вопросе о Термидоре и « двух партиях » совершил необычайно крутой поворот. Дело в том, что он не предвидел возможности отпора центристов правым, как и все те, которые, впервые услышав от нас о Термидоре, стали сейчас же клясться, что он уже совершился. Но так как Радек не просто повторяет общие пустые фразы, а стремится наблюдать факты и понимать их, то он ударился в прямо противоположную крайность. Сталинцы стали ему казаться после февраля 1928 г. марксистами, а Термидор — почти мифом. Если бы все мы были в Москве, то после первых преувеличений Радек вероятно успокоился бы — до новой вспышки. Но Радек был в Сибири. Он написал ряду товарищей письма и тезисы. Его со всех сторон взяли в штыки. Переписку перехватывали органы ГПУ и передавали в Ц.К. Ярославский рассказывал о взглядах Радека на собраниях, путая по недомыслию и перевирая по злобности. Так, Радек оказался пленником собственной импульсивности. Он уже стал насиловать факты, ища себе подкрепления. Он оказался вынужден все больше подкрашивать зигзаг Сталина, чтобы оправдать свой собственный.

История эта, как сказано, тянется года полтора. В июле прошлого года Радек написал свой проект обращения к VI-му Конгрессу. Тогда переписка ссыльных была еще достаточно свободна : сталинцы надеялись, что таким путем скорее обнаружится раскол. Путем обмена телеграмм между колониями ссыльных произошло своего рода голосование двух текстов обращения к VI-му Конгрессу. Радек собрал полдюжины голосов. Под моим проектом подписалось несколько сот. В конце концов, и Радек присоединился к коллективному заявлению.

17-го июля 1928 года я подверг проект тезисов Радека разбору в письме, которое разослал ссыльным и отправил в Москву. Я считаю сейчас своевременным опубликовать свой разбор. Читатели убедятся из него, надеюсь, что в 1929 году Радек мало прибавил к своим ошибкам 1928 г. Во всяком случае эти индивидуальные или групповые зигзаги, хотя бы и продиктованные самыми лучшими намерениями, не могут отклонить оппозицию от ее пути.

Л. Троцкий.

Константинополь, 26 мая 1929 г.

P. S. — Из опубликованного в « Правде » письма Радека видно, что он зашел значительно дальше или скатился значительно ниже, чем я предполагал. Сейчас он жалобно причитает в том смысле, что его неотразимое влечение к сталинскому центризму препятствует ему жить под одной крышей с большевиками-ленинцами. Буквально Радек не может прожить года, чтобы свою ультра-левую ошибку не дополнить симметричной правой ошибкой. В течение 1927 года он вел против меня внутри оппозиции настойчивую борьбу по вопросу о нашем отношении к ультра-левым (Сапронов, В. М. Смирнов и другие), стоявшим, так сказать, априорно на точке зрения двух партий. Тогда Радек доказывал, что у нас с ультра-левыми нет никаких разногласий, и что нам нужно не только не нападать на них, но наоборот, слиться с ними в одной организации. Говоря вообще, в настойчивости и последовательности Радека никто еще не обвинял. Но как раз в вопросе об объединении с ДЦ он проявлял несомненную настойчивость, которая длилась с октября 1926 года по февраль 1928 года, т.е. целых 15 месяцев, — срок для Радека совершенно неслыханный ! Теперь Радек вывернулся наизнанку и утверждает, что надо расколоться с большевиками-ленинцами потому-де, что они насквозь заражены децизмом. Теперь у Радека уже нет разногласий не с Сапроновым, а со Сталиным. Без большого риска ошибиться, можно предсказать, что, оторвавшись от ленинской оппозиции, Радек вряд ли надолго задержится на сталинской линии ; вернее всего он качнется снова в сторону брандлерианства и рыковщины, и попадет в оппозицию к Сталину — только уже справа. Такова его злосчастная судьба !

Л. Т.

7-го июля 1929 года.

По поводу тезисов т. Радека

Проект тезисов т. Радека, разосланный восьми товарищам, я получил третьего дня. Сейчас эти тезисы вероятно уже посланы Конгрессу, так что непосредственная практическая цель настоящих замечаний отпадает. Но так как ясность нам необходима и на будущее время, то я считаю необходимым высказаться по поводу этих тезисов.

Во-первых, тезисы говорят : « несколько месяцев антикулацкой агитации, это факт громаднейшего политического значения, который не видеть было бы полной политической слепотой ». В этих словах полемическое острие направлено не в ту сторону. Надо было бы, по-моему, сказать так : « несколько месяцев антикулацкой агитации, если они не приведут к радикальной перемене линии, отбросят партию неизбежно далеко назад и подорвут последнее доверие низов ко всяким лозунгам и ко всяким кампаниям ».

2. По поводу капитальных затрат у Радека говорится : « вместо того, чтоб вкладывать основной капитал в ряд предприятий той же самой отрасли промышленности, которые дадут эффект через несколько лет, нужна концентрация средств для того, чтоб добиться товарного эффекта в более короткий срок », это туманное положение имеет, по-видимому, тот смысл, что нужно перенести средства из тяжелой промышленности в легкую. Это есть часть программы правого крыла. Не вижу основания нам становиться на этот путь. Если это чисто практическое предложение, тогда надо его обосновать цифрами, т.е. доказать, что при распределении средств не соблюдается необходимой пропорции между тяжелой и легкой промышленностью. Если это чисто практическое предложение, тогда надо его обосновать цифрами, т.е. доказать, что при распределении средств не соблюдается необходимой пропорции между тяжелой и легкой промышленностью. Если же производить такую передвижку средств только по конъюнктурным соображениям, то это значит подготовлять через два-три года еще больший кризис. Импровизация в таком вопросе совсем недопустима, и, как сказано, льет только воду на мельницу правых. Для нас достаточно требования о передвижке средств в пользу как тяжелой, так и легкой промышленности.

3. По поводу сталинского довода, что нельзя-де бороться против кулака, пока не завоеван середняк тезисы Радека говорят : « и теперь мы еще не завоевали в достаточной мере середняка ». Это есть подкрашивание действительности. Своей политикой мы утеряли середняка, которого повел кулак, что признано февральской статьей « Правды ».

4. Выступая против взгляда на левый сдвиг, как на голый маневр, тезисы говорят : « будет ли эта борьба доведена до конца, это зависит от силы и решительности, с которой рабочая масса будет настаивать на развертывании этой борьбы ». Это, конечно, правильно, но слишком обще. Выходит так : ЦК сделал, что мог, теперь задача за массами. На самом деле надо бы сказать : « меры, предпринятые сверху закончатся неизбежным фиаско, если оппозиция — вопреки рогаткам бюрократического центризма — не научит массы и не поможет им довести эту борьбу до конца ».

5. « Центр партии, — говорят тезисы Радека, — скрывая существование этой группы (правой), только ослабляет шансы борьбы на выпрямление партийной линии ». Очень нежно сказано. Борьба против кулака означает в партии борьбу против правых. Проводя « кампанию » против кулака, центр в партии прикрывает правое крыло и остается с ним в блоке. Тезисы с укоризной замечают, что это « только ослабляет шансы борьбы ». Нет, это обрекает борьбу на неизбежное поражение, если оппозиция не раскроет партии глаза на всю эту механику.

6. Странно звучит характеристика Шварца*, как « чуткого связанного с пролетарскими массами товарища ». Разве он где-нибудь протестовал против подлых высылок, по 58-й статье ? А мне казалось, что он « чутко » голосовал за эти высылки.

* Шварц — председатель профсоюза горняков, член ЦК партии.

7. По поводу самокритики тезисы клянутся : это « не обман и не маневр, ибо из выступления ряда партийных руководителей кричит глубочайшая тревога за судьбы партии и революции ». Не имеется ли здесь в виду последние выступления Мастера с градом ругательств по адресу оппозиции и с разъяснением, что критика исполнения очень полезна, а критика руководства — гибельна ? Я бы сказал так : « если в вопросе о кулаке чисто комбинаторский маневр составляет 10-20%, а вынужденные хлебным голодом реальные меры составляют 80-90% данного зигзага, то в вопросе о самокритике аппаратно-маневренные фокусы составляют даже и в данный момент не менее 51%, а 49% это накладные расходы маневра : искупительные жертвы, козлы отпущения и пр., и пр. Вряд ли есть основание так уж крепко клясться, что тут не маневр и не обман.

8. Тезисы Радека ссылаются на речь Сталина вузовцам, не упоминая, что она есть и по вопросу о кулаке полное отречение от февральской статьи « Правды », и может знаменовать собою потухание левого зигзага и в этом важном, но частном вопросе. Кстати, речь эта поражает своей безграмотностью в экономических вопросах.

9. Дальше идет объяснение, почему центр, в отличие от правых, был против внутри-партийной демократии. Потому, видите ли, что наша партия не на сто процентов пролетарская (Сталин). Тезисы Радека берут это объяснение за чистую монету, повторяют и развивают его. Выходит так : центристы боялись, что их истинно пролетарской политики не поймет недостаточно-пролетарская партия. Это уже недопустимая апологетика. Центристы чувствовали, что их чан-кай-шистская, персельская и кулацкая политика не будет принята пролетарским ядром партии. Вот почему они душили и душат демократию.

10. « Обеспечение внутрипартийной демократии только в пробуждении партийной массы. Если она не возьмет в свои руки дело самокритики »… и т.д. Опять-таки слишком обще. Чтоб масса по настоящему вступилась в дело, надо, чтоб она не позволила центристам убаюкать себя. Средства для этого у центристов и сегодня еще не мало. Им не хватает только блаженного доверия с нашей стороны. Пятаковщина, сафаровщина это сейчас наиболее действительный « опиум » для народа. Тем чаще должно быть противоядие с нашей стороны.

11. Выводы тезисов Радека в отношении самокритики таковы : а) дальнейшее развертывание самокритики ; б) сокращение партаппарата ; в) орабочение аппаратов ; г) процессы против тех, кто душит демократию на фабрике ; д) чистка партии от мещанских и бюрократических элементов. Все это слишком обще и повторяется в каждой передовице, не давая никаких гарантий. Уже без пункта сказано : « наконец нужно возвращение оппозиции в партию ». Вот это правильно. А вместо других пунктов, слишком общих, надо бы сказать поконкретнее : « а) назначить созыв XVI съезда еще в течение 1928 года и обставить подготовку съезда всеми гарантиями подлинной самокритики ; б) опубликовать немедленно все скрываемые от партии статьи, речи и письма Ленина (я назвал семь групп таких документов в своем письме Конгрессу) ; в) немедленно сократить бюджет партии в 20 раз, т.е. до пяти-шести миллионов, ибо нынешний бюджет есть финансовая основа аппаратного самодержавия и бюрократической коррупции. Эти требования еще, конечно, не исчерпывают вопросов режима. Но они вполне конкретны и означают шаг вперед.

12. Еще хуже обстоит дело с вопросом Коминтерна. Оценка Радеком февральского пленума, как крупного, в своем роде решающего поворота на путь марксистской политики, в корне неверна. Симптоматическое значение февральского пленума очень велико : он показал, что право-центристская политика окончательно зашла в тупик, и что руководство пытается найти выход не вправо, а влево. Но и только. В левизне февральского пленума нет никакой объединяющей мысли. Эта левизна очень напоминает левизну 5-го Конгресса. Из величайшего поражения китайской революции не сделано настоящих выводов, место их занимает бахвальство насчет надвигающейся, так называемой, новой волны, со ссылками на крестьянские движения — после того, как разгромлен пролетариат. Вся перспектива перекошена, и вся установка освящает авантюры. Оговорочки насчет путчей — это для самооправдания в будущем, не больше. Если новая волна, то восстания по провинциям — не путчи. А на деле идет истребление остатков пролетарского авангарда. Теоретически-меньшевистская резолюция по китайскому вопросу, хотя и написанная поддельной большевистской терминологией, стратегически должна добить китайскую компартию. Английская и французская резолюции заметают следы вчерашнего дня, сочетая в себе элементы ультра-левизны с правыми предпосылками. И здесь очень много сходства с V-м Конгрессом, который стремился ультра-левым нахрапом отодвинуть вопрос о германском поражении 1923 года.

13. В конце тезисы Радека говорят, что в Коминтерн должны быть возвращены те, « которые хотят искренне и честно бороться за цели, поставленные Коминтерном, методами, провозглашенными последним пленумом ИККИ ». Читая, не веришь глазам. « Методы » февральского пленума ИККИ состоят прежде всего в одобрении 58-й статьи и в утверждении, что « большевики-ленинцы » ставят ставку на падение Советской власти ». Неужели-же резолюция об оппозиции имеет меньшее историческое значение, чем резолюция о перебаллотировке во Франции, или двусмысленная размазня о том, входить или не входить британской компартии в рабочую партию ? Как же можно об этом забыть ? Могу ли я быть принят в Коминтерн, если я глубоко убежден, что голосованием за китайскую резолюцию февральский пленум наносит новый гибельный удар китайскому пролетариату, а голосованием за резолюцию об оппозиции дает наихудшее, наиболее реакционное и унизительное для себя выражение вероломно-бюрократическим методам « управления » партией.

14. Тезисы февральского пленума ставят вопрос о « временных соглашениях с либералами в колониальных странах », слово в слово так, как ставит их проект программы, а проект программы, под мнимо радикальной формой, освящает гоминдановщину.

15. О теории стадий, о теории двух составных партий, о теории социализма в отдельной стране тезисы Радека говорят, что это « хвосты », которые надо ликвидировать. Выходит так, что из центристской обезьяны уже народился полностью марксистский человек с одним только лишним органом : « хвостом ». Добрый воспитатель и наставник внушает : убери, пожалуйста, хвост — и все будет в порядке. Но ведь это же вопиющее подкрашивание того, что есть.

16. Общая оценка проекта программы в тезисах Радека неправильная, т.е. чрезмерно добродушная. Противоречивый, электрический, схоластический, весь из заплат, проект программы совершенно не годен.

17. Совершенно правильны общие принципиальные указания тезисов Радека по вопросу о частичных, или переходящих требованиях. Пора уже, однако, перевести эти общие соображения на более конкретный язык, т.е. попытаться самим набросать схему переходных требований применительно к странам разного типа.

18. По вопросу о Термидоре тезисы Радека совершенно неожиданно говорят : я не буду разбирать здесь вопроса о применимости аналогий французской и русской революции ». Что сие означает ? Вопрос о Термидоре мы формулировали совместно при участии автора тезисов. Аналогии надо брать в строгих пределах тех целей, ради которых аналогии берутся. Ленин сравнивал Брест-Литовский мир с Тильзитским. Марецкий мог бы разъяснить Ленину, что классовые условия Тильзитского мира были совсем иные, как он нам разъяснял различие между классовой природой французской и нашей революции. Мы назвали тогда Марецкого соответственным именем. Мы взяли Термидор, как классический образец частичного контр-революционного переворота, который совершается еще полностью под революционным знаменем, но имеет уже по существу решающий характер. Более ясной, яркой и поучительной исторической аналогии для выяснения опасностей сползания никто не называл и не предлагал. Вокруг вопроса о Термидоре шла и идет гигантская международная полемика. Какой же политический смысл имеет приведенное выше неожиданное сомнение в применимости аналогий французской и русской революции. Разве мы сидим в обществе историков марксистов и рассуждаем об исторических аналогиях вообще ? Нет, мы ведем политическую борьбу, в которой сотни раз пользовались аналогией с термидором в определенных, точно нами указанных пределах.

19. « Если история докажет, — говорят тезисы Радека, — что ряд партийных вождей, с которыми мы вчера скрещивали шпаги, лучше, чем их теории, которые они вчера защищали, то никто не будет этому более рад, чем мы !. Это звучит ужасно по рыцарски : благородные вожди сперва скрещивают шпаги, а затем плачут друг у друга на груди слезами примирения. Но вот в чем беда : как это вожди пролетариата могут быть лучше, чем их теории ? Ведь мы, марксисты, привыкли вождей оценивать именно теорией, через теорию, через способность вождей теорию понимать и теорию применять. Теперь оказывается, что могут быть превосходные вожди, случайно вооруженные реакционными теориями чуть ли не по всем основным вопросам.

20. « Наша поддержка начавшегося сдвига, — говорят тезисы Радека, — должна состоять в самой беспощадной борьбе… против тех зол, против которых объявлена теперь в партии мобилизация ». Не только в этом. Беспощадное вскрывание на каждом практическом деле или теоретическом вопросе половинчатости и путаницы центризма составляет важнейшую часть нашей поддержки всех сколько-нибудь прогрессивных шагов центризма.

21. Не останавливаюсь на ряде более мелких и частных замечаний. Ограничиваюсь еще только указанием на приложение к тезисам, посвященное китайской революции. Это приложение написано так, как если бы мы впервые подходили к вопросу как если бы, в частности, не было нашей переписки с Преображенским : ни на одно из моих соображений тезисы не отвечают ни единым словом. Но это бы еще с пол-беды. Гораздо хуже, что тезисы Радека написаны так, как если бы на свете не было китайской революции 1925-1927 годов. Все соображения т. Радека могли быть с успехом формулированы в начале 1924 года : буржуазно-демократическая революция не закончена, впереди предстоят еще демократические этапы, а затем пойдет перерастание. Ну, а правый и левый Гоминдан, кантонский период, северный поход, шанхайский переворот, учанский период — это что же все, не демократические этапы ? Или так как Мартынов тут напутал, то мы можем просто не принимать этого в счет ? Тезисы видят впереди то, что оставлено позади. Или может быть тезисы надеются получить « настоящую » демократию ? Пускай укажут нам ее адрес. Суть в том, что все те условия, которые аграрную революцию соединили у нас с пролетарской, в Китае выражены еще резче, еще повелительнее. Тезисы требуют « выждать » перерастания демократической революции в социалистическую. Здесь соединены вместе два вопроса. В известном смысле демократическая революция переросла у нас в социалистическую только в середине 1918 г. Власть же была в руках пролетариата с ноября 1917 года. Особенно странно звучит приведенный довод в устах т. Радека, который столь решительно доказывал, что в Китае нет феодализма, нет сословия помещиков и потому аграрная революция есть не анти-помещичья, а анти-буржуазная революция. Крепостнические пережитки в Китае очень сильны, но они неразрывно связаны с буржуазной собственностью. Как же теперь т. Радек отмахивается от этого тем соображением, что « буржуазно-демократическая революция не завершена », повторяя здесь ошибку Бухарина, который повторяет ошибку Каменева, в 1917 году. Не могу не привести здесь снова слова Ленина против Каменева, на которые недавно обратил мое внимание Белобородов :

« Кто руководится в своей деятельности только простой формулой « буржуазно-демократическая революция не закончена », тот тем самым берет на себя нечто вроде гарантии за то, что мелкая буржуазия наверное способна на независимость от буржуазии. Тот тем самым сдается в данный момент беспомощно на милость мелкой буржуазии. » (Т. 14, часть I стр. 35).

Вот что я могу сказать по поводу тезисов т. Радека. Думаю, что в интересах ясности это необходимо сказать, не пугаясь попыток « монолитного » противника использовать наши разногласия.

Л. Троцкий.

17 июля 1928 г. Алма-Ата.

Выдержка, выдержка, выдержка !

Шатания Радека и еще кое-кого из верхушки придают по-видимому духу Зиновьеву. Газеты сообщают — и это очень похоже на правду, — что Зиновьев предложил Сталину самоновейший лозунг : « с троцкистами, но без Троцкого ». Так как Зиновьев при своей капитуляции потерял, наряду с последними остатками политической чести, также и всех своих сторонников, то он теперь пытается подбить Сталина на то, чтобы включить в партию « троцкистов », которые должны будут затем послужить в том, что до сих пор каждая капитулировавшая группа и группка немедленно же обрекала себя на политическое ничтожество. Пятаков стал зауряд-чиновником. О знаменитой группе Сафарова (левые зиновьевцы), ничего не слышно : точно потонули. Зиновьев и Каменев тщетно стучатся к Молотову, Орджоникидзе, Ворошилову, принимая двери партийных канцелярий за двери партии. Но чиновники не открывают им своих объятий. Каменев, как сообщала корреспонденция из Москвы, совсем было решил махнуть рукой на политику и заняться книгой о Ленине. Что ж : плохая книга все-таки лучше безнадежной политики. Но Зиновьев изо всех сил притворяется живым. Каждая новая капитуляция действует на маститого капитулянта, как впрыскивание камфары.

Все эти люди говорят о партии, клянутся партией, капитулируют во имя партии. Они как будто ждут, что партия в конце концов оценит их политическое малодушие и призовет их к руководству. Не чудовищно ли ? Правда, печать сообщает, что капитулянтская тоска по партии, в лице небезызвестного Маслова скоро будет вознаграждена. Маслову предстоит будто бы новое назначение в « вожди ». Но с чьей стороны ? Не со стороны партии, а со стороны сталинского аппарата, которому сейчас в Германии нужна смена. Но себя самого Сталин сменять не собирается. Парадокс в том, что прийти к новой аппаратной « славе » Масловы могут только изменив Зиновьеву, хотя политика Маслова явилась тенью зиновьевского образца. Сталину Маслов может понадобиться против злосчастного Тельмана. Но Зиновьев и Каменев Сталину понадобиться не могут. Сталину понадобился чиновник Пятаков, чиновник Крестинский. Но Радек вряд ли может найти себе место в системе Молотова. Для управления Коминтерном нужны сейчас люди типа Гусева и Мануильского.

Радек и еще кое-кто с ним считают, что сейчас для их капитуляции наступил самый благоприятный момент. Почему собственно ? Потому, видите ли, что Сталин расправился над Рыковым, Томским и Бухариным. Но разве нашей задачей являлась расправа одной частью правящей группы над другой ? Разве изменилась принципиальная установка в основных вопросах политики, разве изменился состав кадров, разве изменился режим партии, разве не осталась в силе антимарксистская программа Коминтерна ? Разве хоть чем-нибудь обеспечен завтрашний день ?

Нынешняя расправа над правыми, острая по форме, но поверхностная по содержанию явилась в свою очередь лишь побочным продуктом политики оппозиции. Бухарин совершенно прав, обвиняя Сталина в том, что он не выдумал ни одного слова, а воспользовался лишь осколками оппозиционной платформы. Чем вызвана левая судорога аппарата ? Нашим наступлением, нашей непримиримостью, ростом нашего влияния, мужеством наших кадров. Если бы к XV-му съезду мы учинили харакири вместе с Зиновьевым, у Сталина не было бы сегодня никаких побудительных причин отрекаться от своего собственного вчерашнего дня и украшаться перьями, надерганными у оппозиции.

Капитулировав Радек просто вычеркнет себя из состава живых. Он попадет в возглавляемую Зиновьевым категорию полуповешенных, полупрощенных. Эти люди боятся сказать вслух свое слово, боятся иметь свое мнение и живут тем, что озираются на свою тень. Им не позволяют даже поддерживать вслух правящую фракцию. Сталин ответил им через Молотова, как некогда Бенкендорф, генерал Николая I, ответил редактору патриотической газеты : правительство не нуждается в вашей поддержке. Если б Радек мог стать кассиром государственного банка, подобно Пятакову — дело другого рода. Но Радек преследует самые что ни на есть высокие политические цели. Он хочет приблизиться к партии. Как и другие, подобные ему, он перестал видеть, что самой живой и активной силой партии является именно оппозиция. Вся жизнь партии, все ее решения и действия вращаются вокруг идей и лозунгов оппозиции. В борьбе между Сталиным и Бухариным обе стороны, как клоуны в цирке перебрасывают друг другу обвинение в троцкизме. У них нет собственных идей. Теоретическая установка и политическое предвидение, имеются только у нас. На этих основах мы формируем новые кадры — второй большевистский призыв. Капитулянты же разрушают, деморализуют официальные кадры, приучая к притворству, хамелеонству, идейному низкопоклонству, в таких условиях и в такое время, когда теоретическая ясность должна сочетаться с непреклонным революционным мужеством.

Революционная эпоха быстро изнашивает людей. Выдержать давление империалистской войны, октябрьской революции, ряда международных поражений и выросшей отсюда реакции не так то легко. Люди расходуются, не выдерживают нервы, треплется и измочаливается сознание. Этот факт наблюдался в политической борьбе всегда, особенно же в революционной борьбе. Мы видели трагический пример того, как износилось поколение Бебеля, Геда, Виктора Адлера, Плеханова. Но там процесс измерялся десятилетиями. Совсем другой темп приняло развитие со времени империалистской войны и октябрьской революции. Одни погибли в гражданской войне, другие не выдержали физически, многие, слишком многие сдали идейно и морально. Сотни и сотни старых большевиков живут сейчас покорными чиновниками, критикуют начальство за чашкой чаю и тянут лямку. Но эти, по крайней мере, не выделывали сложных фокусов, не прикидывались орлами, не занимались оппозиционной борьбой, не писали платформы, а спокойно и медленно перерождались из революционеров в бюрократов.

Не нужно думать, что оппозиция ограждена от термидорианских влияний. Мы видели на целом ряде примеров, как старые большевики, стремившиеся сохранить традицию партии и себя самих, из последних сил тянулись за оппозицией : кто до 25-го года, кто до 27-го, а кто и до 29-го. Но в конце концов выходили в расход : не хватало нервов. Радек является сейчас торопливым и крикливым идеологом такого рода элементов.

Оппозиция совершила бы постыдное самоубийство, если б стала равняться по настроениям уставших и скептиков. За шесть лет напряженной идейной борьбы воспиталось и окрепло новое поколение революционеров, которое впервые подошло на собственном опыте к большим историческим задачам. Капитулянство старших вызывает в этом поколении необходимый отбор. Это есть настоящая закваска для будущих массовых боев. Эти элементы оппозиции найдут дорогу к пролетарскому ядру партии и к рабочему классу вообще.

Выдержка, выдержка, выдержка ! — вот лозунг текущего периода. А мертвые пускай хоронят своих мертвецов.

Л. Троцкий.

Константинополь, 14 июня 1929 г.

3. Письма из СССР

Внутри право-центристского блока
(Письмо из Москвы)

Сообщаем вам последние сведения о положении внутри Политбюро и вокруг него. За точность передаваемых сведений, проверенных в большей своей части через два и три канала, ручаемся безусловно. Многие выражения приводятся нами дословно.

Запись разговора Каменева с Бухариным была опубликована 20/I. На верхах этот документ ускорил столкновение, а низы оглушил. Зиновьеву и Каменеву опубликование испортило комбинационную игру. По поводу опубликованной беседы Политбюро заседало… три дня. Окончательно разругались. Фракция Сталина решила на ближайшем пленуме вывести из П. Б. — Бухарина, Томского и Рыкова. Правые ведут подготовку к пассивному сопротивлению. Сталинцы торжествуют : на их долю выпала полная и легкая победа. Наша листовка переиздана ЦК, ибо все говорили : мы о положении вещей знаем из листовок оппозиции, а не от ЦК. Политическое значение листовки и популярность ее в массах, огромные. Все говорят : да, партию ведут с завязанными глазами. В результате П. Б. и президиум ЦКК устроили форменный суд над « тройкой ». Сообщаем некоторые подробности.

В декабре-январе у Каменева были некоторые встречи с Бухариным, у Пятакова. Бухарин рассказывал о подготовке к VI-му пленуму следующее : расстановка наших сил перед пленумом была такова, что я, сидя в Кисловодске писал статьи для « Правды », Рыков должен был следить за хозяйством, а Угланову, который был настроен очень драчливо, велено было сидеть спокойно, чтоб не давать повода Сталину вмешаться в дела московской организации. Угланов не вытерпел — сделал вылазку на IX пленуме МК, за что был бит, растерявшись наговорил глупостей о мнимых ошибках своих и т.д. Я узнал, что Рыков закончил тезисы о контрольных цифрах для VI пленума. Решил, что Сталин на П. Б. обведет Рыкова вокруг пальца и ухудшит и без того, может быть, не совсем удачные тезисы. К очередному заседанию П. Б. я не мог уже попасть поездом, полетел на аэроплане. В Ростове снизились. Местное начальство встретило меня подозрительными разговорами о вреде для меня продолжать полет и проч и т.д. Послал их к чёрту. Полетели дальше. В Артемовске снова снизились. Не успел выйти из кабины, подают пакет с сургучными печатями, оказывается шифровка П. Б. с категорическим предписанием прекратить полет — ввиду болезни сердца. Не успел опомниться, агенты ГПУ увели куда-то летчика, а передо мной появилась делегация рабочих с просьбой сделать доклад. Спросил, когда поезд. Оказалось, через сутки. Пришлось делать доклад ».

Каменев : « Так это ты писал резолюцию о борьбе против правого уклона ? » — Бухарин : « Конечно, я. Должен же я был оповестить партию, что я не правый. В Москву приехал в пятницу, а заседание П. Б. было в четверг. Ознакомился с тезисами — явно неудовлетворительны. Потребовал созыва П. Б. Молотов не согласился, ругался, кричал, что я мешаю дружной работе, что мне надо лечиться и т.д. и тому подобное. П. Б. было созвано. Мне удалось внести значительные изменения, хотя и после этих изменений резолюция не перестала быть каучуковой. Подвели итоги : Москву разгромили, решили форсировать наступление, составили одиннадцать пунктов требований, снятия сталинских людей. Когда показали Сталину эти требования, он заявил : нет ни одного пункта, который нельзя было бы выполнить. Выделили комиссию (Рыков, Бухарин, Сталин, Молотов, Орджоникидзе). Прошел день, другой, третий. Сталин комиссию не созывает. Открылся пленум ЦК. Обсужден первый доклад, на носу второй. Мы в ультимативной форме потребовали созыва комиссии. Сталин на комиссии кричал, что он не допустит, чтобы один человек мешал работе целого пленума, « что это за ультиматумы, почему Крумин* должен быть снят ? и т.д. и тому подобное. Я разозлился, наговорил ему резкостей, выбежал из комнаты. В коридоре встретил Товстуху, которому вручил заготовленную заранее бумажку об отставке моей и Томского. Следом шел Сталин. Товстуха передал ему заявление. Он пробежал его и вернулся. Рыков рассказал, что руки у него тряслись, был он бледен и выражал желание пойти на уступки. Требовал уничтожить заявление об отставке. Там они договорились снять Кострова, Крумина и кого-то еще, но я на пленум больше не ходил ». После этого Бухарин показал Каменеву написанный им документ на 16 страницах, в котором дана была оценка хозяйственного положения. По словам Каменева документ этот правее апрельских 1925 г. тезисов Бухарина. Каменев спросил : « Что ты думаешь делать с этим документом ? » — Бухарин ответил : « дополню главой о международном положении и закончу внутрипартийным вопросом ». — Но ведь это будет платформа ? — спросил Каменев. — Может быть, но разве ты не писал платформ ? Тут в разговор вмешался Пятаков, который заявил : « Мой горячий совет не выступать против Сталина, за которым идет большинство (большинство чиновников типа Пятакова и еще хуже ?). Опыт прошлого учит нас, что подобное выступление оканчивается плохо ». (Замечательный по цинизму довод !). Бухарин на это ответил : « Это, конечно верно, но что же делать ? » (бедный Бухарин !). После ухода Бухарина Каменев спросил Пятакова : зачем он дает такие советы, только мешает развязыванию борьбы. Пятаков сказал, что он совершенно серьезно считает, что выступать против Сталина нельзя. « Сталин единственный человек, которого можно еще слушаться. (Перлы, поистине, перлы : вопрос не в том, какой путь верен, а в том, кого « слушаться », чтоб не было « плохих » последствий). Бухарин и Рыков делают ошибку, когда предполагают, что вместо Сталина управлять будут они. Управлять будут Кагановичи, а Кагановичей я слушаться не хочу и не буду ». (Неверно : будет слушаться и Кагановича). — « Что ж ты предполагаешь делать ? » — « Вот мне Госбанк поручили я и буду заботиться, чтоб в банке были деньги ». — « Ну, а я не хочу заботиться, чтобы в НТУ** входили ученые, — это не политика », сказал Каменев. На этом они расстались. Зиновьев и Каменев к концу декабря положение формулировали так : « Нужно схватиться за руль. Это можно сделать только поддержав Сталина, поэтому не останавливаться, чтобы платить ему полной ценой ». (Бедняги : сколько уж платили, а до руля все еще далеко). Один из них (кажется Каменев), пошел к Орджоникидзе. Много говорили о том, что политика ЦК в настоящий момент правильная. Орджоникидзе поддакивал. На заявление Каменева, что им непонятно их пребывание в Центросоюзе, Орджоникидзе ответил, что « пока рано — надо расчистить путь. Правые будут возражать ». (А ведь по резолюции правые — главный враг).

* Крумин был назначен фактическим редактором « Правды ».

** Научно-Техническое Управление, во главе которого стоит Каменев.

Каменев говорил, что не обязательно нужен высокий пост, что легче всего было б дать ему Ленинский Институт (да ведь это же главный очаг сталинской фальсификации !), что им нужно разрешить выступление в печати и т.д. Орджоникидзе поддакивал и обещал поставить вопрос на П. Б. Через три дня Каменев пошел к Ворошилову, два часа распинался перед ним, расхваливая политику ЦК, на что Ворошилов не ответил ни единым словом (за это хвалим) Еще через два дня к Зиновьеву пришел Калинин, который пробыл у него 20 минут. Он сообщил о высылке т. Троцкого, а когда Зиновьев стал спрашивать о подробностях, он ответил, что вопрос еще не решен, и что поэтому говорить об этом пока не стоит. На вопрос Зиновьева, что делается в Германии, Калинин ответил, что не знает. « У нас своих дел по горло ». Далее он как бы в ответ на визит Каменева к Ворошилову сказал буквально следующее : « Он (Сталин), болтает о левых делах, но в очень скором времени он вынужден будет проводить мою политику в тройном размере, — вот почему я поддерживаю его ». (Вот это правильно. Ничего более правильного и меткого Калинин за всю свою жизнь не сказал и не скажет). Узнавши о высылке Троцкого зиновьевцы собрались. Бакаев настаивал на выступлении по этому поводу с протестом. Зиновьев говорил, что протестовать не перед кем, так как « нет хозяина ». (Кому ж собирается Зиновьев платить полной ценой ?) На том и сошлись. На следующий день Зиновьев направился к Крупской и сказал, что слышал от Калинина о высылке Л. Д. Крупская заявила, что и она слышала об этом. « Что же вы собираетесь с ним делать ? » — спросил Зиновьев. « Во-первых, не вы, а они, а во-вторых, даже если бы мы и решили протестовать, кто нас слушает ? » Зиновьев рассказал ей о беседе Каменева с Орджоникидзе, о котором Крупская сказала, что он каждому плачется в жилетку, но что верить ему нельзя.

Каменев встретил Орджоникидзе, который сказал, что он выпускает сборник о борьбе с бюрократизмом и предложил Каменеву помочь ему в этом деле. Каменев охотно согласился, после чего Орджоникидзе пригласил его и Зиновьева к себе. При встрече о сборнике говорилось мало. Орджоникидзе заявил, что он вопрос ставил на П. Б., и что Ворошилов сказал так : « Никакого расширения прав. Ишь, чего захотели — Ленинский Институт ! Центросоюз можно еще сменить на другое учреждение, если не нравится Центросоюз. Печататься у нас не запрещено, но это не значит, что все печатать можно ». (Ай-да Ворошил !). — Ну, а Сталин ? — Сталин сказал : « расширить права, значит делить пополам. Делить пополам не могу. Что скажут правые ? (Да ведь правые, это же « главный враг » ?) Каменев : Он так и сказал на П. Б.? — Орджоникидзе : « Нет, это до П. Б. было ». Ушли ни с чем. — Зиновьев на двух страницах написал тезисы (раз Орджоникидзе не помог, приходится писать тезисы) : « в стране растет кулак, кулак не дает хлеба рабочему государству, кулак стреляет и убивает селькоров, избачей и т.д. Бухаринская группа и ее линия взращивает кулака, поэтому никакой поддержки Бухарину. Политику большинства ЦК (сталинской группы) мы поддерживаем сегодня постольку, поскольку сегодня Сталин борется против нэпмана, кулака и бюрократа ». (Значит Зиновьев раздумал платить полную плату ?). Каменев говорит : « со Сталиным каши не сваришь, ну их всех к черту. Вот через 8 месяцев я выпущу книгу о Ленине, а там видно будет ». Иначе настроен Зиновьев, он говорит : « надо, чтобы нас не забывали, надо выступать на собраниях, в печати и т.д. стучаться во все двери, чтобы толкать партию влево ». (На деле никто не причинил такого вреда левой политике, как Зиновьев с Каменевым). И он действительно печатается. Впрочем совет Ворошилова, редакторы « Правды » восприняли вполне. Они опять отказали ему в напечатании статьи, на том основании, что она выражает собою панику перед кулаком. За последнее время Зиновьев выступал на партсобрании, в Центросоюзе, в плехановском Институте и др. по поводу десятилетия Коминтерна.

После опубликования нами знаменитого документа — беседы Каменева с Бухариным — Каменев был вызван к Орджоникидзе, где в письменной форме подтвердил с оговорками (гм ! гм !) правильность записки. К Орджоникидзе был вызван и Бухарин, который тоже подтвердил правильность записки. 30/I и 9/II состоялось объединенное заседание П. Б. и президиума ЦКК. Правые объявили листовку « троцкистской » интригой. Не отрицают наличия беседы. Считают, что условия для работы созданы ненормально. К членам П. Б. (Бухарину и Томскому) приставлены комиссары : Крумин, Савельев, Каганович и др. К братским партиям Сталин применяет методы окриков.* На 12-м году революции ни одного выборного секретаря Губкома ; партия не принимает участия в решении вопросов. Все делается сверху. Эти слова Бухарина были встречены криками : где ты это списал, у кого ? у Троцкого ! Комиссией была предложена резолюция, осуждающая Бухарина. Но правые не согласились ее принять, мотивировав свое несогласие тем, что их уже « прорабатывают » в районах.

* Бухарин, Рыков, и Томский теперь только заметили, что « братскими партиями » Сталин управляет, как старый турецкий вали управлял своей провинцией. Для Тельмана и Семара даже окрика не нужно : достаточно движения пальцем.

На объединенном заседании П. Б. и президиума ЦКК. Рыков огласил декларацию на 30 страницах, в которой критикуется хозяйственное положение и внутрипартийный режим. На московской губпартконференции Рыкова, Томского и Бухарина открыто называли — правый уклон. Однако эти выступления в печать полностью не попали. Пленум ЦК отложен на 16 апреля. Конференция на 23. Примирения между Сталиным и бухаринской группой не достигнуто, хотя слухи об этом кем-то упорно распространяются, должно быть для того, чтобы ячейки били по левому крылу.

Г. Г.

Москва, 20 марта 1929 г.

Борьба оппозиции (Большевиков-ленинцев) и репрессии
(Письмо из Москвы)

В ответ на статью Ярославского в « Правде » нами выпущена листовка и две статьи « Единый фронт Ярославского и Чемберлена » и « Против клеветы, против ярославщины ».

В кампании перевыборов советов мы выступили с дополнениями к наказу, распространенными на предприятиях. Ряд товарищей оппозиционеров избраны в совет.

Январские аресты (в Москве 350, в Ленинграде, Харькове, Днепропетровске, Баку, Одессе и др. индустриальных центров — столько же), причинили нам большой вред, но связи с предприятиями не порвали. Не прекратили они и наших выступлений на рабочих собраниях, как не прекратили нашей издательской деятельности. В январе, феврале и в первой половине марта (февраль « ознаменовался » новыми арестами в Москве и других городах) нами распространены следующие документы : об арестах, о высылке Троцкого, о кампании клеветы против оппозиции, о голодовке заключенных в Политизоляторе (Тобольске, каторжная тюрьма), о статье Ярославского, « Итоги VIII съезда профсоюзов », наш ответ аппаратчикам, #3 бюллетеня, брошюры Троцкого, Смильги и др.

С нового года в Тоб.[ольский] изолятор направлено свыше ста товарищей из Москвы, Харькова и т.д. Объявлены приговоры : некоторым заключенным один год изолятора, и два года ссылки, другим два года изолятора и три года ссылки, три года изолятора и два года ссылки, три года изолятора и пять лет ссылки. Переписка с заключенными в изоляторы разрешается только родственникам. Может быть получено и отправлено не больше шести писем в месяц. Письма доходят изуродованными. С 1-го февраля, в некоторых случаях с 15-го, пособие ссыльным уменьшено вдвое, с 30 руб до 15. Полный список ссыльных в ближайшее время пошлем.

Значительно оживилась наша работа среди текстильщиков. Богородские события привлекли всеобщее внимание. Кое-какую информацию об этих событиях вы вероятно почерпнули из отчетов Баумана на московской конференции. Бауман упоминал имя оппозиционера Стуколкина, но он умолчал о том, что глуховские рабочие не дали агентам ГПУ арестовать этого товарища. Их дважды вытолкали из общежития, дежурили перед казармой до утра, перед уходом на работу спрятали его, а через три дня увезли. В Серпухове в совет избран оппозиционер, которого местная газета в течение многих недель травила, как контр-революционера. На Семеновской мануфактуре из-за снижения расценок рабочие бастовали четыре часа. Приехавший представитель Губотдела просил их встать на работу, заверив, что расценки не будут снижены. Выступления наших товарищей на этой фабрике пользовались большим успехом. Рассчитываем подробные корреспонденции о настроениях рабочих систематически пересылать для заграничной оппозиционной печати.

На перевыборном собрании безработных металлистов Хамовнического и Пресненского районов, где присутствовало 1.500 человек, принята наша резолюция. На собрании безработных пищевиков выступали оппозиционеры, которые были тут же арестованы. На собрании безработных деревообделочников, где наших выступлений не было, членам партии не давали говорить. Безработица растет, к весне она еще несомненно более увеличится. Если нам не удастся ввести настроение безработных в наше русло, оно, мы опасаемся, перехлестнет через советский барьер.

Официальная партия, как показывают прошедшие собрания, уже не в силах справиться с этой задачей.

За самые последние дни произведены единичные аресты наших товарищей в Ленинграде и Москве. Ходят упорные слухи о предстоящих массовых изъятиях оппозиционеров и осуществлении сталинского плана очистить промышленные центры от « троцкистов ». Положение наших дел таково, что Сталину это не удастся.

Кстати, очень много товарищей в ссылке (Уфа, Астрахань, Чебоксары и т.д.) арестованы и переведены в Тобольск.

Москва, 21 марта 1929 г.

На помощь большевикам-ленинцам
(Письмо из Москвы)

Необходимо поднять систематическую, ни на минуту не ослабевающую кампанию по борьбе за улучшение положения ссыльных и арестованных большевиков-ленинцев. Сейчас количество последних перевалило за две тысячи человек. В тюрьмах содержатся они безобразно : без света (щиты на окнах почти сплошные), сырые камеры, в которые сажают арестованных, перегружая камеры до крайних пределов, скверная пища, исключительно грубое обращение. Еще хуже в тобольской каторжной тюрьме (Политизолятор). Она та-же, что и при Достоевском (« Мертвый Дом »). Сидят в ней одни большевики-ленинцы — меньшевиков и эсеров выпустили. В тюрьме введен военный караул. Камеры заперты, свиданий не дают. Меньшевики имели общий стол, общую кухню, свободные свидания и т.д. Всего этого наши товарищи лишены. Несомненно, что властями взят курс на физическое истребление большевиков-ленинцев. Отношения крайне обострились. Ежеминутно можно ждать не только столкновений, голодовок (которые не прекращаются), нои вот, вот, раздадутся выстрелы. 15 человек из тюремного персонала тобольского изолятора отказались применять репрессии по отношению к большевикам, их заменили специально выписанной из Москвы стражей. Нужда среди семей арестованных огромная, прямо чудовищная. Семьи арестованных и сосланных, оставшиеся на свободе, испытывают крайнюю нужду и буквально голодают. У нас нет своего МОПРа. На почве этой нужды возможны среди менее стойких внешние отходы. Надо собирать деньги за границей. Надо добиться разрешения иметь свой легальный МОПР. Надо об этом, как обо всех других безобразиях, поднять громкий голос. Надо пригвоздить к позорному столбу современных деятелей соввласти и партруководства, несущих ответственность за эти безобразия. Корреспонденции из Томска, Свердловска, сообщают о целых толпах гонимых в каторжную тюрьму, Нарым, куда усиленно засылают оппозиционеров, снимая с различных мест ссылки. Среди ссылаемых и заключаемых — герои октябрьской революции и гражданской войны с орденами Красного Знамени (Грейцер, Гаевский, Кавтарадзе, Енукидзе и многие другие). Среди заключенных в каторжной тюрьме — Буду Мдивани, старый большевик, сидевший в тюрьмах при всех режимах, бывший председатель совнаркома Грузии и торгпред в Париже, 53 лет.

Г. Г.

Москва, 20 марта 1919 г.

Из письма ссыльного товарища Н.

18 июня 29 г.

… Ссыльные колонии сейчас здорово потрепали — послали в еще более отдаленные места. Все возмущены письмом Радека. История ренегатства такого Донкихота не знает. Впрочем Емельян нам оказал неоценимую услугу : одним ударом прикончил с этим разъедающим влиянием. Интереснее всего, что « массы » капитулянтов убежали раньше своих « вождей ». Судя по сведениям, идущим из разных мест, на отход настраиваются очень не многие. От отхода некоторых мы только выиграли. Из переживаемой критической полосы мы выйдем окрепшими. Для пересмотра нашей тактики никаких оснований нет. Это видно и по газетам, если они до вас доходят. Не трудно теперь понять, что руководство эксплуатирует наши лозунги только для прикрытия своих подлинно-правых дел…

Сократили стипендию до 15 рублей. Со службы сняли всех. Настроены все отлично и бодро…

De l'éditeur

La Révolution d'octobre traverse une crise profonde. Sa plus haute expression est la lutte acharnée de la bureaucratie stalinienne contre l'aile prolétarienne du parti, ou la soi-disant opposition. Ce dernier, dans des conditions incomparables avec quoi que ce soit en termes de difficulté, mène une lutte irréconciliable pour le marxisme, pour octobre, pour la révolution internationale. Des éléments individuels aux noms vénérables hésitent ou s'éloignent. Les grands âges comme le nôtre dévorent ou ravagent rapidement les gens. Mais ils accélèrent également l'éducation de la nouvelle génération et lui donnent la formation nécessaire. Les jeunes du Parti qui ont rejoint les rangs du bolchevisme à la veille d'octobre ou pendant la guerre civile ont déjà fait sortir de leur milieu toute une couche de représentants de l'opposition qui se distinguent par leur énergie, leur dévouement et leur clarté de pensée. Une persécution impitoyable produit la sélection nécessaire parmi ces jeunes.

La lutte des bolcheviks-léninistes (opposition) a déjà sa propre longue histoire et sa propre littérature considérable. Recueillir cette littérature et publier au moins ses documents les plus importants est une tâche absolument urgente que nous espérons résoudre progressivement dans un certain nombre de livres, collections et autres publications.

Il est tout aussi important, cependant, de servir aujourd'hui la lutte de l'opposition avec les informations correctes. Sur les pages de ces bulletins, nous publierons des documents actuels sur la lutte de l'opposition, ainsi que des informations en général sur la vie du PCUS et de la république soviétique.

L'opposition est une faction internationale et seulement en tant que telle a le droit d'exister. C'est pourquoi nous donnerons dans ces pages des documents relatifs à la lutte des bolcheviks-léninistes non seulement dans la république soviétique, mais dans le monde entier.

Cette édition est en relation étroite avec les éditions correspondantes de l'opposition bolchevique dans tous les pays.

Le but immédiat de cette publication est de servir la lutte pratique dans la république soviétique pour la cause de Marx et de Lénine.
I. Lutte des bolcheviks-léninistes (opposition) en URSS
1. Autour de la déportation du camarade Trotsky

Quel est le but immédiat de l'expulsion de Trotsky ?

La résolution de la réunion spéciale du GPU sur l'expulsion de Trotsky d'URSS l'accuse d'avoir organisé un parti « contre-révolutionnaire », dont les activités « récemment » visent « à préparer une lutte armée contre le pouvoir soviétique ». Les mots « récemment » devraient indiquer une sorte de changement radical qui aurait lieu dans la politique de l'opposition, et servir ainsi de justification à une politique de répression plus radicale contre l'opposition.

Staline avait longtemps cherché à impliquer le « soulèvement armé » dans cette affaire. L'orientation de principe de l'opposition vers une réforme radicale du parti et de la révolution créa de sérieuses difficultés pour la politique de Staline. Lutte contre le régime stalinien, l'opposition a prédit plus d'une fois cette usurpation bureaucratique d'autant plus qu'elle sera forcée, dans un but d'auto-justification, de se référer au danger d'une lutte armée de la part de l'opposition.

Staline lui-même a révélé cette perspective le plus clairement et le plus cyniquement lors de la plénière d'août du Comité central de 1927, lorsqu'il a dit à l'opposition : « Ne comprenez-vous pas que ces cadres ne peuvent être démis de leurs fonctions que par la guerre civile ? ". Par cela, l'appareil (« cadres ») était ouvertement placé au-dessus du parti, et toute lutte pour changer la politique ou la composition de l'appareil était identifiée à l'avance avec une guerre civile. Cela revient essentiellement à la position politique de Staline, que le GPU traduit dans le langage de la répression.

L'expulsion de Trotsky et l'éventuelle expulsion de certains des opposants les plus célèbres ont pour objectif immédiat non seulement d'isoler politiquement la direction de la masse des travailleurs de l'opposition, mais aussi de préparer les conditions pour de nouvelles répressions plus féroces contre l'opposition croissante. Masse. Au quinzième congrès (janvier 1928), les staliniens proclament la « liquidation » complète de l'opposition comme un fait accompli et promettent un parti « monolithique » tout aussi complet. Pendant ce temps, au cours de l'année écoulée, l'opposition s'est sérieusement développée et est devenue un facteur politique important dans la vie des masses ouvrières.

En 1928, les staliniens durent invariablement intensifier les mesures de répression, qui révèlent cependant chaque jour leur insuffisance dans la lutte contre la ligne politique correcte. La proclamation pure et simple de l'opposition en tant que « parti contre-révolutionnaire » ne suffit pas : personne ne la prend au sérieux. Plus les opposants sont expulsés et exilés, plus ils s'intègrent au parti. Lors de la séance plénière de novembre du Comité central du Parti communiste pour toute l'Union (1928), Staline l'a également reconnu. Il ne lui reste qu'une chose : essayer de tracer une ligne sanglante entre le parti officiel et l'opposition. Il doit lier l'opposition à la mort par des tentatives d'assassinat, des préparatifs pour un soulèvement armé, etc. Mais c'est précisément sur cette voie que se tient l'élite dirigeante de l'opposition. Comme le montre l'expérience honteuse avec « l'officier Wrangel » que Staline a tenté de faire monter l'opposition à l'automne 1927,Une déclaration forte des dirigeants de l'opposition a suffi pour que le faux stalinien tombe sur la tête de son auteur.

Et surtout, les représailles physiques contre les vieux révolutionnaires, connues du monde entier, présenteraient en elles-mêmes des difficultés politiques.

D'où le plan de Staline : porter l'accusation de « préparation à une lutte armée » comme préalable à une nouvelle période de répression ; de se hâter d'envoyer le chef de l'opposition à l'étranger sous ce prétexte et de se libérer ainsi les mains des exécutions à l'encontre des jeunes opposants de base, dont les noms sont encore inconnus des masses, surtout à l'étranger. Ce genre d'affaires - seulement ce genre - Staline réfléchit jusqu'au bout.

C'est pourquoi, après l'expulsion des chefs de l'opposition, il faut attendre avec confiance les tentatives de la clique stalinienne d'impliquer en quelque sorte tel ou tel groupe d'opposition présumé dans une aventure, et en cas d'échec - de fabriquer et planter un « assassinat »ou« complot militaire »contre l'opposition. Ces dernières semaines, une telle tentative a déjà été faite, construite selon toutes les règles de la provocation bonapartiste. Lorsque les circonstances le permettront, nous publierons cette tentative de provocation ratée en détail. Pour l'instant, il suffit de dire que ce n'est en aucun cas le dernier. D'autres suivront. Dans ce domaine, Staline met ses plans au bout. Oui, il ne lui reste plus rien.

Telle est la situation en ce moment. La politique impuissante de manœuvre et d'agitation, les difficultés économiques croissantes et la méfiance croissante à l'égard du parti dans la direction ont conduit Staline à la nécessité d'étourdir le parti avec une mise en scène à grande échelle. Il faut un coup, un choc, un désastre.

Dire cela à haute voix signifie déjà dans une certaine mesure interférer avec la mise en œuvre des plans de Staline. La défense de l'opposition du PCUS contre les contrefaçons et les « amalgames » de Staline est la défense de la révolution d'octobre et du Komintern contre les méthodes pernicieuses du stalinisme. C'est maintenant le premier devoir de tout véritable révolutionnaire communiste.

Nous devons couper la voie à l'usurpation bonapartiste. Il faut exposer ses méthodes, il faut prévenir ses pas de demain. Nous devons lancer une campagne de sensibilisation face aux masses ouvrières internationales. La lutte pour l'opposition se confond ici avec la lutte pour la révolution d'octobre.

Constantinople, 1929 g 4 le mars .

Comment le Politburo a résolu la question de l'expulsion du camarade Trotsky vers la Turquie

(Message de Moscou)

La question de l'expulsion a, bien entendu, été préalablement résolue lors d'une réunion secrète de l'élite stalinienne, puis passée par le Politburo, où les raisons officielles de l'expulsion ont été données.

Lors de la discussion de cette question à PB, Staline a déclaré : « Trotsky doit être exilé à l'étranger 1) parce qu'il dirige idéologiquement l'opposition ici, dont le nombre augmente de plus en plus, 2) afin de le discréditer aux yeux des masses, comme dès qu'il se retrouvera dans un pays bourgeois comme complice de la bourgeoisie, 3) pour le démystifier aux yeux du prolétariat mondial : la social-démocratie utilisera inconditionnellement son expulsion contre l'URSS et défendra la « victime de la terreur bolchevique »- Trotsky, 4) si Trotsky s'oppose à la direction par des révélations, alors nous le présenterons comme un traître. Tout cela témoigne de la nécessité de l'expulser »(nous citons la transcription).

Rykov, Boukharine, Tomsky étaient contre l'expulsion et, lors de discussions privées, un autre membre du PB, dont nous ne connaissons pas le nom avec certitude, serait Kuibyshev.

Ainsi, les formidables révélations de Yaroslavsky sur les articles du camarade Trotsky dans la presse étrangère ont été préparées avant même l'expulsion de Trotsky à l'étranger. Comme on le sait, les abominations de Staline sont faites d'une manière strictement planifiée.

Moscou, 22 mars 1929

Lettre aux travailleurs de l'URSS

Chers camarades !

Je vous écris pour vous dire une fois de plus que les Staline, les Yaroslavskys et les frères vous trompent. On vous dit que je me suis tourné vers la presse bourgeoise pour mener une lutte contre la République soviétique, à la création et à la défense de laquelle j'ai travaillé main dans la main avec Lénine. Vous êtes trompé. Je me suis tourné vers la presse bourgeoise pour défendre les intérêts de la République soviétique contre les mensonges, la trahison et la perfidie de Staline et Cie.

Vous êtes encouragé à condamner mes articles. Les avez-vous lus ? Non, vous ne les avez pas lus. On vous donne une fausse et fausse traduction de petits passages individuels. Mes articles ont été publiés en russe dans une brochure distincte dans la forme même dans laquelle je les ai écrits. Exigez que Staline les réimprime sans abréviations ni contrefaçons ! Il n'osera pas. Il a le plus peur de la vérité. Ici, je souhaite présenter le contenu principal de mes articles.

1. La résolution du GPU sur mon expulsion déclare que je suis en charge des préparatifs de la lutte armée contre la République soviétique. " Dans la Pravda, des mots sur la lutte armée ont été libérés. Pourquoi ? Pourquoi Staline n'a-t-il pas osé répéter dans la Pravda (n ° 41 du 19 février 1929) ce qui était dit dans la résolution GPU ? Parce qu'il savait que personne ne le croirait. Après l'histoire avec l'officier Wrangel, après la dénonciation de l'agent provocateur envoyé par Staline à l'opposition avec une proposition de conspiration militaire, après tout cela, personne ne croira que les bolcheviks-léninistes, qui veulent convaincre le parti de la justesse de leurs vues, préparent une lutte armée. C'est pourquoi Staline n'a pas osé publier dans la Pravda ce qui était dit dans la résolution du GPU du 18 janvier. Mais pourquoi, alors, ce mensonge évident était-il inclus dans la résolution GPU ? Pas pour l'URSS, mais pour l'Europe,et pour le monde entier. Par l'intermédiaire de l'agence TASS, Staline collabore régulièrement au quotidien dans la presse bourgeoise du monde entier, répandant sa calomnie contre les bolcheviks-léninistes. Staline ne pouvait pas autrement expliquer l'expulsion et les innombrables arrestations comme une indication que l'opposition se préparait à une lutte armée. Avec ce mensonge monstrueux, il a infligé le plus grand mal à la République soviétique. Toute la presse bourgeoise a déclaré que Trotsky, Rakovsky, Smilga, Radek, IN Smirnov, Beloborodov, Muralov, Mrachkovsky et bien d'autres qui ont construit la République et l'ont défendue préparent maintenant une lutte armée contre le pouvoir soviétique. Il est clair à quel point une telle pensée devrait affaiblir la République soviétique aux yeux du monde entier ! Pour justifier la répression, Staline a été contraint de créer des légendes monstrueuses qui infligent un préjudice incalculable au pouvoir soviétique.C'est pourquoi j'ai jugé nécessaire d'apparaître dans la presse bourgeoise et de dire au monde entier : il n'est pas vrai que l'opposition va mener une lutte armée contre le pouvoir soviétique. L'opposition a mené et continuera de mener une lutte sans merci pour le pouvoir soviétique contre tous ses ennemis. Cette déclaration a été imprimée à des dizaines de millions d'exemplaires dans les langues du monde entier. Il sert à consolider la République soviétique. Staline veut renforcer sa position en affaiblissant la République soviétique. Je veux renforcer la République soviétique en dénonçant les mensonges des staliniens.Il sert à consolider la République soviétique. Staline veut renforcer sa position en affaiblissant la République soviétique. Je veux renforcer la République soviétique en dénonçant les mensonges des staliniens.Il sert à consolider la République soviétique. Staline veut renforcer sa position en affaiblissant la République soviétique. Je veux renforcer la République soviétique en dénonçant les mensonges des staliniens.

2. Staline et sa presse diffusent depuis longtemps dans le monde entier le message que j'ai déclaré que la République soviétique est devenue un État bourgeois, que le pouvoir prolétarien a péri, etc. En Russie, de nombreux travailleurs savent qu'il s'agit d'une calomnie malveillante, qu'elle est basée sur de fausses citations. J'ai exposé ce faux des dizaines de fois dans des lettres qui se passaient de main en main. Mais la presse bourgeoise mondiale le croit ou fait semblant de le croire. Toutes les fausses citations staliniennes circulent dans les colonnes des journaux du monde entier, comme preuve que Trotsky a reconnu l'inévitabilité de la mort du pouvoir soviétique. Grâce à l'énorme intérêt de l'opinion publique mondiale, surtout des larges masses populaires, pour ce qui se passe en République soviétique, les journaux bourgeois, animés par leurs intérêts de marché, le souci de la circulation, la pression des lecteurs,ont été contraints de publier mes articles. Dans ces articles, j'ai dit au monde entier que la puissance soviétique, malgré la mauvaise politique de la direction stalinienne, a des racines les plus profondes dans les masses, est très forte et survivra à ses ennemis.

Il ne faut pas oublier que l'écrasante majorité des travailleurs en Europe, en particulier en Amérique, se nourrit encore de la presse bourgeoise. J'ai fait une condition pour que mes articles soient publiés sans aucun changement. Certes, certains journaux de certains pays ont violé cette condition, mais la majorité s'y est conformée. En tout cas, tous les journaux ont été contraints de publier que, malgré les mensonges et la calomnie des staliniens, Trotsky est convaincu de la force intérieure profonde du régime soviétique et croit fermement que les travailleurs seront capables de changer la fausse politique actuelle du régime soviétique. Comité central par des moyens pacifiques.

Au printemps 1917, Lénine, enfermé dans une cage suisse, utilisa la calèche Hohenzollern « scellée » pour atteindre les ouvriers russes. La presse chauvine a traqué Ilitch, l'appelant rien de plus qu'un mercenaire allemand et Herr Lénine. Enfermé par les thermidoriens dans la cage de Constantinople, j'ai utilisé le chariot scellé de la presse bourgeoise pour dire la vérité au monde entier. La stupide persécution des staliniens contre « M. Trotsky » dans sa licence n'est qu'une répétition de la persécution bourgeoise et socialiste-révolutionnaire contre « Herr Lénine ». Avec Ilitch, j'ai un calme mépris pour l'opinion publique de la bourgeoisie et des fonctionnaires, dont l'âme est exprimée par Staline.

3. J'ai raconté dans mes articles, déformés et falsifiés par Yaroslavsky, comment, pourquoi et dans quelles conditions j'ai été expulsé d'URSS. Les staliniens répandent une rumeur dans la presse européenne selon laquelle ils m'ont laissé partir à ma demande. J'ai aussi exposé ce mensonge. J'ai dit que j'avais été envoyé de force à l'étranger, par le biais d'un accord préliminaire entre Staline et la police turque. Et ici, j'ai agi non seulement dans l'intérêt de me protéger personnellement de la calomnie, mais surtout dans l'intérêt de la République soviétique. Si l'opposition essayait de quitter les frontières de l'Union soviétique, elle serait comprise par le monde entier comme si nous considérions la position du gouvernement soviétique comme désespérée. En attendant, il n'y a aucune trace de cela. La politique de Staline a porté des coups terribles non seulement à la révolution chinoise, au mouvement ouvrier britannique et à l'ensemble du Komintern,mais aussi la stabilité interne du régime soviétique. C'est indéniable. Cependant, l'affaire n'est en aucun cas désespérée. L'opposition ne va en aucun cas fuir la République soviétique. J'ai catégoriquement refusé de partir à l'étranger, proposant de m'emprisonner. Les staliniens n'osaient pas recourir à ce moyen, ils craignaient que les ouvriers cherchent constamment la libération. Ils ont préféré conclure un accord avec la police turque et m'ont forcé à m'installer à Constantinople. J'ai exposé cela au monde entier. Tout ouvrier pensant dira que si Staline, à travers TASS, nourrit la presse bourgeoise quotidienne de calomnie contre l'opposition, alors j'étais obligé d'agir pour réfuter cette calomnie.J'ai catégoriquement refusé de partir à l'étranger, proposant de m'emprisonner. Les staliniens n'osaient pas recourir à ce moyen, ils craignaient que les ouvriers cherchent constamment la libération. Ils ont préféré conclure un accord avec la police turque et m'ont forcé à m'installer à Constantinople. J'ai exposé cela au monde entier. Tout ouvrier pensant dira que si Staline, à travers TASS, nourrit la presse bourgeoise quotidienne de calomnie contre l'opposition, alors j'étais obligé d'agir pour réfuter cette calomnie.J'ai catégoriquement refusé de partir à l'étranger, proposant de m'emprisonner. Les staliniens n'osaient pas recourir à ce moyen, ils craignaient que les ouvriers cherchent constamment la libération. Ils ont préféré conclure un accord avec la police turque et m'ont forcé à m'installer à Constantinople. J'ai exposé cela au monde entier. Tout ouvrier pensant dira que si Staline, à travers TASS, nourrit la presse bourgeoise quotidienne de calomnie contre l'opposition, alors j'étais obligé d'agir pour réfuter cette calomnie.que si Staline à travers TASS nourrit quotidiennement la presse bourgeoise de calomnie contre l'opposition, alors j'étais obligé d'agir pour réfuter cette calomnie.que si Staline à travers TASS nourrit quotidiennement la presse bourgeoise de calomnie contre l'opposition, alors j'étais obligé d'agir pour réfuter cette calomnie.

4. À des dizaines de millions d'exemplaires, j'ai dit au monde entier que ce n'étaient ni les ouvriers russes, ni les paysans russes, ni les soldats de l'Armée rouge soviétique, ni ceux avec lesquels nous avons conquis le pouvoir et combattu côte à côte sur tous les fronts. la guerre civile - j'ai été expulsé par les apparatchiks, ceux qui ont pris le pouvoir, transformé en une caste bureaucratique, qui est liée par une responsabilité mutuelle. Pour défendre la Révolution d'Octobre, la République soviétique et le nom révolutionnaire des bolcheviks-léninistes, j'ai dit au monde entier la vérité sur Staline et les staliniens. J'ai rappelé une fois de plus que Lénine, dans son « Testament » mûrement réfléchi, qualifiait Staline de déloyal. Ce mot est compris dans toutes les langues du monde. Cela signifie une personne sans scrupules ou malhonnête qui est guidée par de mauvais motifs dans ses actions, une personne à qui on ne peut pas faire confiance.C'est ainsi que Lénine a caractérisé Staline et nous voyons à nouveau à quel point l'avertissement de Lénine était correct. Il n'y a pas de plus grand crime pour un révolutionnaire que de tromper son parti, d'empoisonner la conscience de la classe ouvrière par des mensonges. En attendant, c'est la principale occupation de Staline. Il trompe le Komintern et la classe ouvrière mondiale en attribuant à l'opposition des intentions et des actions contre-révolutionnaires envers le pouvoir soviétique. C'est à cause de son inclination intérieure pour une telle ligne de conduite que Lénine a qualifié Staline de déloyal, et c'est pourquoi il a proposé au parti de démettre Staline de son poste. Il est d'autant plus nécessaire maintenant, après tout ce qui s'est passé, de clarifier face au monde entier en quoi s'exprimait la déloyauté, c'est-à-dire La malhonnêteté et la malhonnêteté de Staline vis-à-vis de l'opposition.Il n'y a pas de plus grand crime pour un révolutionnaire que de tromper son parti, d'empoisonner la conscience de la classe ouvrière par des mensonges. En attendant, c'est la principale occupation de Staline. Il trompe le Komintern et la classe ouvrière mondiale en attribuant à l'opposition des intentions et des actions contre-révolutionnaires envers le pouvoir soviétique. C'est à cause de son inclination intérieure pour une telle ligne de conduite que Lénine a qualifié Staline de déloyal, et c'est pourquoi il a proposé au parti de démettre Staline de son poste. Il est d'autant plus nécessaire maintenant, après tout ce qui s'est passé, de clarifier face au monde entier en quoi la déloyauté s'est exprimée, c'est-à-dire La malhonnêteté et la malhonnêteté de Staline vis-à-vis de l'opposition.Il n'y a pas de plus grand crime pour un révolutionnaire que de tromper son parti, d'empoisonner la conscience de la classe ouvrière par des mensonges. En attendant, c'est la principale occupation de Staline. Il trompe le Komintern et la classe ouvrière mondiale en attribuant à l'opposition des intentions et des actions contre-révolutionnaires envers le pouvoir soviétique. C'est à cause de son inclination intérieure pour une telle ligne de conduite que Lénine a qualifié Staline de déloyal, c'est pourquoi il a proposé au parti de démettre Staline de son poste. Il est d'autant plus nécessaire maintenant, après tout ce qui s'est passé, de clarifier face au monde entier en quoi s'exprimait la déloyauté, c'est-à-dire La malhonnêteté et la malhonnêteté de Staline vis-à-vis de l'opposition.attribuer à l'opposition des intentions et des actions contre-révolutionnaires par rapport au pouvoir soviétique. C'est à cause de son inclination intérieure pour une telle ligne de conduite que Lénine a qualifié Staline de déloyal, et c'est pourquoi il a proposé au parti de démettre Staline de son poste. Il est d'autant plus nécessaire maintenant, après tout ce qui s'est passé, de clarifier face au monde entier en quoi la déloyauté s'est exprimée, c'est-à-dire La malhonnêteté et la malhonnêteté de Staline vis-à-vis de l'opposition.attribuer à l'opposition des intentions et des actions contre-révolutionnaires par rapport au pouvoir soviétique. C'est à cause de son inclination intérieure pour une telle ligne de conduite que Lénine a qualifié Staline de déloyal, c'est pourquoi il a proposé au parti de démettre Staline de son poste. Il est d'autant plus nécessaire maintenant, après tout ce qui s'est passé, de clarifier face au monde entier en quoi s'exprimait la déloyauté, c'est-à-dire La malhonnêteté et la malhonnêteté de Staline vis-à-vis de l'opposition.

5. Les calomniateurs (Yaroslavsky et autres agents de Staline) font des histoires sur les dollars américains. Il ne vaudrait guère la peine dans d'autres conditions de se pencher sur cette poubelle. Mais la presse bourgeoise la plus vicieuse est heureuse de salir Yaroslavsky. Afin de ne rien laisser de clair, je vais donc parler de dollars.

J'ai soumis mes articles à une agence de presse américaine à Paris. Lénine et moi avons donné des interviews et des déclarations écrites de nos points de vue sur certaines questions à de telles agences des dizaines de fois. Grâce à ma déportation et à son atmosphère mystérieuse, l'intérêt pour cette affaire dans le monde entier a été colossal. L'agence comptait sur de bons profits. Cela m'a offert la moitié des revenus. Je lui ai répondu que personnellement je ne prendrais pas un seul centime, mais que l'agence devrait transférer, sous ma direction, la moitié de ses revenus de mes articles, et qu'avec cet argent je publierais en russe et en langues étrangères. toute une série d'œuvres de Lénine (ses discours, articles, lettres), qui sont interdits en République soviétique par la censure stalinienne. De même, avec cet argent, je publierai un certain nombre de documents importants du parti (procès-verbaux de conférences, congrès, lettres, articles, etc.),qui se cachent du parti uniquement parce qu'ils montrent clairement l'incohérence théorique et politique de Staline. C'est la littérature « contre-révolutionnaire » (selon les termes de Staline et Yaroslavsky) que je vais publier. Un compte rendu précis des montants dépensés à cet égard sera publié en temps voulu. Chaque ouvrier dira qu'il vaut infiniment mieux pour l'argent reçu sous la forme d'un tribut accidentel de la bourgeoisie de publier les œuvres de Lénine que pour l'argent recueilli auprès des ouvriers et des paysans russes pour répandre la calomnie contre les bolcheviks-léninistes.Chaque ouvrier dira qu'il vaut infiniment mieux pour l'argent reçu sous la forme d'un tribut accidentel de la bourgeoisie de publier les œuvres de Lénine que pour l'argent recueilli auprès des ouvriers et des paysans russes pour répandre la calomnie contre les bolcheviks-léninistes.Chaque ouvrier dira qu'il vaut infiniment mieux pour l'argent reçu sous la forme d'un tribut accidentel de la bourgeoisie de publier les œuvres de Lénine que pour l'argent recueilli auprès des ouvriers et des paysans russes pour répandre la calomnie contre les bolcheviks-léninistes.

N'oubliez pas, camarades : le « Testament » de Lénine reste en URSS encore un document contre-révolutionnaire, pour la diffusion duquel il sera arrêté et exilé. Et ce n'est pas une coïncidence. Staline lutte contre le léninisme à l'échelle internationale. Il ne reste plus un seul pays au monde où les dirigeants du parti communiste d'aujourd'hui seraient ces révolutionnaires qui ont dirigé ces partis sous Lénine. Presque tous sont exclus de l'Internationale communiste. Lénine a présidé les quatre premiers congrès du Komintern. Avec Lénine, j'ai élaboré tous les documents de base du Komintern. Au 4e Congrès (1922), Lénine m'a fait part du rapport principal sur la nouvelle politique économique et les perspectives de la révolution internationale. Après la mort de Lénine, presque tous les participants, au moinstous les participants influents des quatre premiers congrès, sans exception, ont été expulsés du Komintern. Partout et partout à la tête des partis communistes, il y a de nouvelles personnes au hasard qui sont venues hier du camp des opposants et des ennemis. Pour mener une politique anti-léniniste, la première chose à faire était de renverser la direction léniniste. Staline l'a fait en s'appuyant sur la bureaucratie, sur les nouveaux cercles petits-bourgeois, sur l'appareil d'État, sur le GPU, sur les ressources matérielles de l'État. Cela a été produit non seulement en URSS, mais aussi en Allemagne, en France, en Italie, en Belgique, aux États-Unis, en Scandinavie, en un mot, dans presque tous les pays sans exception. Seul un aveugle peut ne pas comprendre la signification du fait que les plus proches collaborateurs et compagnons d'armes de Lénine au sein du PCUS et dans tout le Komintern, tous les participants et dirigeants des partis communistes dans les premières années difficiles, tous les participants et les dirigeants des quatre premiers congrès,presque universellement démis de leurs postes, calomniés et expulsés. Les staliniens ont besoin de cette lutte acharnée contre la direction léniniste pour mener une politique anti-léniniste.

Lorsque les bolcheviks-léninistes ont été écrasés, le parti a été rassuré par le fait qu'il serait désormais monolithique. Vous savez que le parti est maintenant plus divisé qu'il ne l'a jamais été. Et ce n'est pas encore fini. Il n'y a pas de salut sur la voie stalinienne. Vous pouvez mener soit celui d'Ustryal, c.-à-d. politique systématiquement thermidorienne, ou léniniste. La position centriste de Staline conduit inévitablement à l'accumulation des plus grandes difficultés économiques et politiques et à la déroute et à la destruction constantes du parti.

Il n'est pas trop tard pour changer de cap. Il est nécessaire de changer radicalement la politique et le régime des partis dans l'esprit de la plate-forme de l'opposition. Nous devons arrêter la persécution honteuse des meilleurs révolutionnaires léninistes du PCUS et du monde entier. La direction léniniste doit être rétablie. Il est nécessaire de condamner et d'éradiquer le déloyal, c'est-à-dire méthodes peu scrupuleuses et malhonnêtes de l'appareil stalinien. L'opposition est prête de toutes ses forces à aider le noyau prolétarien du Parti à remplir cette tâche vitale. Les persécutions enragées, les calomnies malhonnêtes et la répression étatique ne peuvent assombrir notre attitude envers la Révolution d'octobre ou envers le parti international de Lénine. Nous restons fidèles à tous les deux jusqu'à la fin - dans les prisons de Staline, en exil et en exil.

Avec les salutations bolcheviques

L. Trotsky.

Constantinople, 29 mars 1929

Leçon démocratique que je n'ai pas apprise

Histoire d'un visa)

J'ai déjà raconté dans la presse qu'après mon refus décisif d'aller en Turquie, le train qui m'emmenait à Odessa avait été retenu en route pendant douze jours, au cours desquels le gouvernement soviétique, selon le GPU autorisé, Bulanov, a tenté de m'avoir le droit d'entrer en Allemagne ... En prévision d'une réponse favorable et afin d'éviter les retards, le GPU a élaboré un itinéraire prétendument déjà défini pour mon passage à Berlin. Le 8 février, j'ai été informé que tout ce plan s'était écrasé contre la résistance irréconciliable du gouvernement allemand. Avec ce spectacle, je suis arrivé à Constantinople. J'ai lu ici dans l'un des journaux berlinois le discours du président du Reichstag allemand le 6 février à l'occasion du dixième anniversaire de la convocation de l'Assemblée nationale de Weimar. Ce discours s'est terminé par les mots suivants : « Vielleich kommen wir sogar dazu,Herrn Trotzki das Asiel zu geben (Lebh. Beifall bei der Merheit ").

La déclaration du président du Reichstag allemand a été précédée d'une annonce officielle dans la presse allemande selon laquelle le gouvernement soviétique n'avait jamais demandé de visa pour Trotsky. Les propos de M. Lebe m'ont complètement surpris, car les événements précédents m'ont donné des raisons de penser que le gouvernement allemand avait tranché la question de mon entrée en Allemagne dans un sens négatif. C'était en tout cas l'affirmation catégorique des agents du gouvernement soviétique. Sans le discours de M. Lebe, je ne me serais naturellement pas tourné vers le gouvernement allemand, pour ne pas recevoir un refus certain. Il n'est que trop clair qu'un tel refus devient facilement un « précédent » et permet aux autres gouvernements de refuser plus facilement. Mais devant moi, il y avait le discours du président du Reichstag, qui a éclairé toute la question pour moi d'un tout nouveau jour. J'ai convoqué un représentant du GPU le 15 févrierm'accompagnant à Constantinople, et lui dit : « Je dois conclure que j'ai été faussement informé. Le discours de Lebe a été prononcé le 6 février. Nous n'avons quitté Odessa avec vous pour la Turquie que dans la nuit du 10 février. Par conséquent, le discours de Lebe était à cette époque connu à Moscou. Je vous recommande de télégraphier immédiatement à Moscou et de les inviter, sur la base du discours de Lebe, à postuler effectivement à Berlin avec une demande de visa pour moi. Ce sera la manière la moins honteuse d'éliminer l'intrigue supplémentaire que Staline a apparemment construite autour de la question de mon admission en Allemagne. " Deux jours plus tard, le représentant du GPU m'a apporté la réponse suivante : « Il vient d'être confirmé dans mon télégramme à Moscou que le gouvernement allemand a catégoriquement refusé un visa début février ; le nouvel appel n'a donc aucun sens ; quant au discours de Lebe,alors c'est irresponsable. Si vous souhaitez vérifier, demandez vous-même un visa. "

Je ne pouvais pas croire cette présentation. Je pensais que le président du Reichstag devait mieux connaître les intentions de son parti et de son gouvernement que les agents du GPU. Le même jour, j'ai envoyé un télégramme à Loeb pour lui dire que, sur la base de ses paroles, j'ai demandé au consulat allemand une demande de visa. La presse démocratique et social-démocrate était heureuse d'exposer le fait qu'un partisan d'une dictature révolutionnaire devait se réfugier dans un pays démocratique. Certains ont même exprimé l'espoir que cette leçon m'apprendrait à valoriser davantage les institutions démocratiques. J'ai juste dû attendre de voir comment cette leçon se déroulerait dans la pratique. Mais je ne pouvais, bien entendu, admettre d'ambiguïtés et d'équivoques sur la question de mon attitude à l'égard de la démocratie. Un représentant de la presse social-démocrate allemande venu me voir, j'ai donné des explications à ce sujetque je présente ici sous la forme dans laquelle je les ai notées immédiatement après la conversation.

« Puisque je demande maintenant mon admission en Allemagne, puisque la majorité du gouvernement allemand est composée de sociaux-démocrates, je suis avant tout intéressé par une définition claire de mon attitude à l'égard de la social-démocratie. Dans ce domaine, bien sûr, rien n'a changé. Mon attitude envers la social-démocratie reste la même. De plus, ma lutte contre la faction stalinienne n'est que le reflet de ma lutte commune contre la social-démocratie. Ni moi ni vous n'avez besoin d'ambiguïté ou d'omission.

Certaines publications sociales-démocrates tentent de trouver une contradiction entre ma position de principe sur les questions de démocratie et ma pétition pour m'admettre en Allemagne, c.-à-d. République démocratique. Il n'y a pas de contradiction ici. Nous ne « nions » pas du tout la démocratie, comme les anarchistes la « nient » (en paroles). La démocratie bourgeoise présente des avantages par rapport aux formes d'État précédentes. Mais ce n'est pas éternel. Il doit céder la place à une société socialiste. La dictature du prolétariat est le pont vers une société socialiste.

Les communistes de tous les pays capitalistes participent à la lutte parlementaire. Le recours au droit d'asile n'est fondamentalement pas différent du recours au suffrage, à la liberté de la presse, de réunion, etc.

Vous vous intéressez à la question de ma lutte pour la démocratie dans le parti, dans les syndicats et dans les conseils. Les publications sociales-démocrates essaient parfois de voir cela comme un pas de ma part vers la démocratie bourgeoise. C'est un grand malentendu qu'il n'est pas difficile de révéler. La formule sociale-démocrate actuelle dit : "Staline a raison contre Trotsky, Rykov a raison contre Staline". La social-démocratie est synonyme de restauration du capitalisme en Russie. Mais on ne peut emprunter cette voie qu'en effaçant l'avant-garde prolétarienne à l'arrière-plan, en supprimant son initiative et sa critique. Le régime de Staline est un résultat nécessaire de sa ligne politique. Puisque la social-démocratie approuve la politique économique de Staline, elle devra se réconcilier avec ses méthodes politiques. Il est indigne d'un marxiste de parler de démocratie « en général ». La démocratie a un contenu de classe.Si une politique visant à restaurer le régime bourgeois est nécessaire, alors elle est incompatible avec la démocratie du prolétariat en tant que classe dirigeante.

Une véritable transition vers le capitalisme ne pouvait être assurée que par le pouvoir dictatorial de la bourgeoisie. Il est ridicule d'exiger la restauration du capitalisme en Russie et de soupirer pour la démocratie. C'est fantastique ".

Je ne sais pas si mon entretien a été publié dans la presse sociale-démocrate allemande. Apparemment non. Dans quelle mesure il a influencé le vote des ministres sociaux-démocrates, je ne sais pas non plus. Dans tous les cas, le droit d'asile démocratique, pour autant que je sache, ne consiste pas dans le fait que le gouvernement laisse seulement entrer dans le pays ses personnes partageant les mêmes idées - cela a été fait par Nicolas II et le sultan Abdul Hamid. Ce n'est pas non plus que le gouvernement ne laisse entrer les exilés qu'avec la permission du gouvernement qui les a chassés. Le droit d'asile (sur papier) est que le gouvernement admet ses opposants dans le pays à condition que les lois du pays soient respectées. Je ne pouvais entrer en Allemagne, bien sûr, qu'en tant qu'opposant implacable au gouvernement social-démocrate.

La défense de mes intérêts face au gouvernement allemand a été prise en charge par l'avocat Kurt Rosenfeld, social-démocrate de gauche par affiliation à un parti. Il l'a fait de sa propre initiative, pour des motifs idéologiques et de manière totalement désintéressée. J'ai accepté avec gratitude les services qu'il a offerts, quelle que soit son affiliation avec le Parti social-démocrate.

J'ai reçu une demande télégraphique du Dr Rosenfeld sur les restrictions auxquelles j'accepte d'être soumis pendant mon séjour en Allemagne. Je lui ai répondu :

« J'ai l'intention de vivre dans l'isolement complet, en dehors de Berlin, et en aucun cas de parler lors de réunions publiques. J'ai l'intention de me limiter à l'écriture dans le cadre du droit allemand. Trotsky ".

Il ne s'agit donc plus du droit d'asile démocratique, mais du droit de résider en Allemagne dans une situation exceptionnelle. La leçon de démocratie que mes adversaires allaient m'apprendre a reçu à la fois une interprétation limitée. Mais l'affaire ne s'est pas arrêtée là. Quelques jours plus tard, j'ai reçu une nouvelle demande télégraphique du Dr Rosenfeld : accepterais-je de venir en Allemagne uniquement à des fins de traitement ? En réponse, j'ai télégraphié :

"Je vous demande au moins de me donner l'opportunité de passer la saison de guérison dont j'ai absolument besoin en Allemagne."

Ainsi, le droit d'asile à ce stade a été réduit au droit de traitement. La leçon promise de la démocratie diminuait de plus en plus. J'ai nommé un certain nombre de médecins allemands célèbres qui m'ont soigné au cours des dix dernières années et dont j'ai plus que jamais besoin de l'aide. Les représentants de la presse allemande à Constantinople pensaient que mon entrée en Allemagne était assurée. Comme on le verra dans ce qui suit, j'ai examiné cette question avec moins d'optimisme, mais je n'ai toujours pas considéré que le succès était exclu.

Au moment des vacances de Pâques, une nouvelle note avait pénétré la presse allemande : les cercles gouvernementaux pensent que Trotsky n'est pas si malade qu'il a certainement besoin de l'aide médicale des médecins allemands et des spas allemands. Quel média a transmis cette information aux cercles gouvernementaux allemands, je ne sais pas. Le 31 mars, j'ai télégraphié au Dr Rosenfeld :

« Selon des articles de journaux, je ne suis pas assez malade désespérément pour avoir accès à l'Allemagne. Je demande : Leba m'a-t-il offert le droit d'asile ou le droit au cimetière ? J'accepte de subir tout test de toute commission médicale. Je m'engage à quitter l'Allemagne après la fin de la saison de traitement. Trotsky ".

Ainsi, en quelques semaines, le principe démocratique a été tronqué trois fois. Le droit d'asile s'est d'abord transformé en droit de vivre dans une situation exceptionnelle ; puis - dans le droit au traitement ; enfin - à droite du cimetière. Mais cela signifiait que je ne pouvais apprécier tous les avantages de la démocratie qu'en tant qu'homme mort.

Dès le 19 mars, dans une lettre au Dr Rosenfeld, j'ai écrit, entre autres, ce qui suit :

« Permettez-moi de vous expliquer brièvement - en tant que représentant de mes intérêts, et non en tant que membre des sociaux-démocrates. partie, - mon évaluation de la situation. Poussé par le discours de Loeb, je me suis adressé au gouvernement allemand il y a un mois. Il n'y a toujours pas de réponse. Staline, apparemment, a coordonné l'affaire avec Stresemann en ce sens que je ne devrais pas être admis en Allemagne, que les sociaux-démocrates le veuillent ou non. La majorité social-démocrate du gouvernement laisse la question en suspens jusqu'à une nouvelle crise gouvernementale. En attendant, j'attendrai patiemment, c'est-à-dire les mains et les pieds liés, et je devrai même renier les tentatives de mes amis de m'assurer le droit d'asile en France et dans d'autres pays. Encore deux ou trois semaines, et l'opinion publique se désintéressera de cette question. Je perdrai, de cette manière, non seulement la prochaine saison de guérison,mais aussi la possibilité générale de déménager dans un autre pays. C'est pourquoi, dans la situation actuelle, pour moi, un refus formel est préférable à un retard supplémentaire de la décision. "

Il n'y avait toujours pas de réponse. J'ai de nouveau télégraphié à Berlin :

"Je considère l'absence de réponse comme une forme déloyale de refus."

Ce n'est qu'après cela que j'ai reçu le 12 avril, c'est-à-dire après 2 mois - une notification que le gouvernement allemand a rejeté ma demande de droit d'entrée. Je n'ai eu d'autre choix que d'envoyer le lendemain le télégramme suivant au président du Reichstag Lebe :

« Je suis désolé de ne pas avoir eu l'occasion d'apprendre dans la pratique les avantages du droit d'asile démocratique. Trotsky ".

Telle est l'histoire brève et instructive de l'affaire.

Staline a exigé et obtenu par l'intermédiaire de Stresemann et d'autres que je n'étais pas autorisé à entrer en Allemagne au nom de l'amitié avec le gouvernement soviétique. Thälmann a exigé que je ne sois pas autorisé à entrer en Allemagne au nom des intérêts de Thälmann et de l'Internationale communiste, Hilferding a exigé que je ne sois pas autorisé à entrer en Allemagne, car j'ai eu l'imprudence de donner un portrait politique de Hilferding dans mon livre contre Kautsky, et depuis ce portrait a trop de similitudes offensantes avec l'original. Hermann Müller n'avait aucune raison de refuser une telle question à Staline dans le service. Dans ces conditions, les défenseurs platoniques des principes de la démocratie pouvaient s'exprimer en toute impunité dans des articles ou des discours pour m'octroyer le droit d'asile. En même temps, ils n'ont rien perdu et je n'ai rien gagné. De la même manière, les pacifistes démocratiques se prononcent contre la guerre dans tous ces casquand elle est à l'ordre du jour.

Comme on m'a dit, Chamberlain aurait été particulièrement actif en ce qui concerne mon visa. Ce monsieur respectable s'est exprimé plus d'une fois en ce sens que, dans l'intérêt de la démocratie, je dois me mettre contre le mur. Outre les considérations conservatrices générales, Chamberlain aurait des motivations personnelles. Il est possible, en effet, que je, sans la vénération nécessaire, ai parlé de son génie politique dans mon livre sur l'Angleterre. Puisque tout ce temps il y avait des négociations d'experts à Paris, ni Stresemann ni Hermann Müller n'avaient aucune raison de contrarier Chamberlain. De plus, ces derniers ne demandaient rien qui contredirait leurs propres goûts politiques. Tout a coïncidé le mieux possible.

D'une manière ou d'une autre, mais finalement, de la part de Staline et de Thälmann, nous avons la première application réussie de la politique du front unique sur la vaste scène internationale. Staline, à travers le GPU, a suggéré que le 16 décembre je renonce à mon activité politique. La même condition a été avancée par la partie allemande, bien entendu, lors de la discussion dans la presse sur la question du droit d'asile. Cela signifie que le gouvernement Mueller-Stresemann considère les idées mêmes contre lesquelles Staline et Thälmann se battent comme dangereuses et nuisibles. Staline, diplomatiquement, et Thälmann avec agitation, a exigé du gouvernement social-démocrate de ne pas me laisser entrer dans l'Allemagne bourgeoise - il faut penser au nom des intérêts de la révolution prolétarienne. De l'autre côté, Chamberlain a exigé qu'on me refuse un visa - dans l'intérêt de l'ordre capitaliste. Hermann Müller pourrait ainsifaites plaisir à vos partenaires de droite et à vos alliés de gauche à la fois. Le gouvernement social-démocrate est devenu le lien de liaison du front international uni contre le marxisme révolutionnaire. Pour trouver une image de ce front uni, il suffit de se tourner vers les premières lignes du manifeste communiste de Marx et Engels : "Pour la persécution sacrée de ce spectre (communisme) toutes les forces de la vieille Europe unies - le Pape et le Tsar, Metternich et Guizot, radicaux français et policiers allemands. " Les noms sont différents, mais l'essence est la même. Le fait que la police allemande soit aujourd'hui les sociaux-démocrates fait la dernière différence. Ils gardent essentiellement la même chose que les policiers du Hohenzollern gardaient.Le gouvernement social-démocrate est devenu le lien de liaison du front international uni contre le marxisme révolutionnaire. Pour trouver une image de ce front uni, il suffit de se tourner vers les premières lignes du manifeste communiste de Marx et Engels : "Pour la persécution sacrée de ce spectre (communisme) toutes les forces de la vieille Europe unies - le Pape et le Tsar, Metternich et Guizot, radicaux français et policiers allemands. " Les noms sont différents, mais l'essence est la même. Le fait que la police allemande soit aujourd'hui les sociaux-démocrates fait la dernière différence. Ils gardent essentiellement la même chose que les policiers du Hohenzollern gardaient.Le gouvernement social-démocrate est devenu le lien de liaison du front international uni contre le marxisme révolutionnaire. Pour trouver une image de ce front uni, il suffit de se tourner vers les premières lignes du manifeste communiste de Marx et Engels : "Pour la persécution sacrée de ce spectre (communisme) toutes les forces de la vieille Europe unies - le Pape et le Tsar, Metternich et Guizot, radicaux français et policiers allemands. " Les noms sont différents, mais l'essence est la même. Le fait que la police allemande soit aujourd'hui les sociaux-démocrates fait la dernière différence. Ils gardent essentiellement la même chose que les policiers du Hohenzollern gardaient."Pour la persécution sacrée de ce spectre (le communisme), toutes les forces de la vieille Europe se sont unies - le pape et le tsar, Metternich et Guizot, les radicaux français et les policiers allemands." Les noms sont différents, mais l'essence est la même. Le fait que la police allemande soit aujourd'hui les sociaux-démocrates fait la dernière différence. Ils gardent essentiellement la même chose que les policiers du Hohenzollern gardaient."Pour la persécution sacrée de ce spectre (le communisme), toutes les forces de la vieille Europe se sont unies - le pape et le tsar, Metternich et Guizot, les radicaux français et les policiers allemands." Les noms sont différents, mais l'essence est la même. Le fait que la police allemande soit aujourd'hui les sociaux-démocrates fait la dernière différence. Ils gardent essentiellement la même chose que les policiers du Hohenzollern gardaient.

Bien entendu, si l'on m'accordait le droit d'asile, cela ne constituerait pas en soi le renversement de la théorie marxiste de l'État de classe. Tout ce qui est nécessaire à ce sujet a été dit dans ma déclaration ci-dessus au représentant de la presse social-démocrate allemande. Le régime de la démocratie ne découle pas de principes philosophiques autosuffisants, mais des besoins très réels des classes dirigeantes. Le régime démocratique a sa propre logique. En vertu de cette logique, il inclut le droit d'asile. L'octroi du droit de refuge au révolutionnaire prolétarien ne contredit nullement le caractère purement bourgeois de la démocratie. Mais maintenant, cette argumentation n'est plus nécessaire, car il n'y avait pas de droit d'asile en Allemagne, dirigé par les sociaux-démocrates. Après les staliniens, qui ont rompu avec le marxisme et la révolution d'octobre,m'a expulsé de la République soviétique, la social-démocratie allemande a refusé de me laisser entrer précisément parce que je représente les principes du marxisme et la tradition de la révolution d'octobre.

Cette fois, il ne s'agissait que d'une seule personne. Et la social-démocratie - cette extrême gauche du monde bourgeois - n'a pas pensé une minute à fouler aux pieds l'un des « principes » de la démocratie pure. Mais qu'en sera-t-il lorsque la question de la propriété des moyens de production devra être pratiquement résolue ? À quoi ressembleront les principes malheureux et sans abri de la démocratie en ce moment ? Nous l'avons déjà vu dans le passé et le verrons plus d'une fois dans le futur. L'épisode avec mon visa, complètement secondaire, au final, jette un faisceau lumineux sur l'essence même du problème de notre époque et subvertit d'un seul coup le mythe complètement faux et réactionnaire sur la possibilité d'une transition démocratique vers un socialiste. société. Voici la seule leçon qui découle des expériences récentes que j'ai faites. C'est une sérieuse leçonet il ouvrira sa voie dans la conscience des masses ouvrières.

L. Trotsky.

Constantinople, le 22 avril 1929

Les bolcheviks de l'opposition ont besoin d'aide

Au moment des premières rumeurs sur mon expulsion, des camarades de différents pays, inquiets de mon sort, ont créé des comités d'Aide à Trotsky. Ces comités ont ouvert la collecte de fonds. Exprimant ma profonde gratitude pour le souci de mes camarades pour mon sort, je vous informe également que personnellement, je ne ressens pas le besoin d'une aide financière. Les sommes qui ont été dépensées par "Aide à Trotsky" d'une manière ou d'une autre dans le cadre de mon expulsion, je contribue au fonds pour aider les bolcheviks qui ont souffert des mesures thermidoriennes de la bureaucratie stalinienne.

Indépendamment de ce que ce fonds sera appelé plus loin, je demande aux camarades de continuer à collecter, car le besoin parmi les bolchevik-léninistes russes (opposants) et leurs familles a atteint une extrême urgence. Les travailleurs de l'URSS sont menacés de chômage et d'exil pour avoir perçu des droits en faveur de l'opposition. Les milieux petits-bourgeois et bureaucratiques voient dans l'opposition bolchevique, et à juste titre, leur ennemi implacable. L'aide aux bolcheviks arrêtés et exilés et à leurs familles, de la part de personnes partageant les mêmes idées, d'amis et de révolutionnaires en général du monde entier, est d'autant plus urgente.

L. Trotsky.

Constantinople, 1er juin 1929
2. Contre la remise

Extrait d'une lettre de L. D. Trotsky à un camarade russe

Constantinople, 1929 g 22 mai .

Cher ami,

1. Des articles de presse récents parlent de l'arrivée de Preobrazhensky à Moscou pour des entretiens avec le Comité central. Il ne fait aucun doute que les capitulateurs et les conciliateurs du troisième appel seront laissés pour compte. Il est absolument impossible de comprendre à quel genre de participation au parti, à part la participation de Zinoviev, ils rêvent. Avec le stigmate de la capitulation, Zinoviev reste silencieux, n'ose pas bouger et ne sait pas ce qu'il attend. Nous préparons activement, quoique lentement, l'avenir, nous formons des cadres de jeunes bolcheviks. Quelle place entre nous et les Zinovievites les nouveaux capitulateurs espèrent-ils occuper ? Il est peu probable qu'ils soient capables de s'en rendre compte par eux-mêmes. Espérons que Yaroslavsky se videra la cervelle, après quoi ils devront sortir du marais pour aller dans un endroit propre, sans augmenter du tout leur autorité.

Ils affirment que les différences ont presque disparu. Comment expliquent-ils le caractère frénétique de la répression ? L'exil et une prison aux travaux forcés pour les bolcheviks, en l'absence des différences les plus profondes et irréconciliables, ne pouvaient être que le résultat d'un banditisme bureaucratique sans scrupules. C'est précisément la politique des staliniens, si l'on accepte le point de vue de Radek et d'autres. Mais comment osent-ils alors bégayer pour s'unir à des bandits politiques qui, sans motifs de principe, placent nos gens partageant les mêmes idées dans une prison de travaux forcés, les condamnant à l'exil, et parfois à la mort ?

Nous n'avons jamais caractérisé les staliniens aussi impitoyablement et destructivement que le fait Radek, contre sa propre volonté, du fait qu'il est empêtré dans trois pins, rampe, tombe, patauge, tente de se relever et retombe. Nous pensions et croyons toujours que les staliniens ne sont pas des bandits politiques sans principes, car ils ont des raisons profondes et fondées sur des principes de représailles impitoyables contre nous. C'est dommage pour un homme politique qui prend une ligne politique pendant une courte période, sans se demander quels éléments et pour quelles raisons poursuivent cette ligne. Tombés dans une impasse économique, les cadres staliniens font, à contrecœur, un zigzag à gauche qui, par le cours des circonstances et la lutte elle-même, les a entraînés beaucoup plus à gauche qu'ils ne le voulaient. Neuf dixièmes de ces cadres rêvent de revenir, à la première occasion, à une ligne « plus saine », « normale », « nationale »,et ils nous détestent mortellement précisément parce que nous interférons avec cela par notre intransigeance. La capitulation de l'opposition signifierait : a) la condamner elle-même à la végétation de Zinoviev, c'est-à-dire vers quelque chose de plus honteux qu'il n'y a rien dans la nature et b) un glissement immédiat des staliniens vers la droite.

2. Les questions du Komintern n'intéressent pas du tout les partisans de la reddition « dans un pays séparé ». Le programme national-socialiste du Komintern leur pose peu de problèmes. Ils se réconcilient avec un cœur léger avec la politique d'aventurisme qui, à Berlin comme à Canton, doit restaurer la réputation révolutionnaire du centrisme. Pendant ce temps, la poursuite de la persécution contre l'opposition est en train de corrompre désespérément les cadres du Komintern. Les gens n'ont plus un seul concept marxiste commun dans leur tête. Tout est piétiné et sali par la botte de la bureaucratie. Comment pouvons-nous aider ce chagrin ? Très simple : abandonnez-vous à cette botte.

3. La révolution est un grand dévoreur de personnes. Dans la génération plus âgée, il y a un pourcentage énorme de dévastés parmi la majorité au pouvoir, et pas un petit pourcentage parmi l'opposition. La réaction au sein du Parti et du Komintern bat toujours son plein, reflétant le changement général des forces de classe à l'échelle mondiale. Dans de telles circonstances, le gaspillage et la remise sont inévitablement à l'ordre du jour. Bolchevisme 1907-1910 puis 1914-1917. a traversé toute une série de déchets, d'éclats, de reddition de groupe et d'individus. Ce n'est que grâce à cette auto-purification et à cette auto-clarification qu'il pourrait grandir et devenir plus fort pour la victoire d'octobre. Nous n'avons pas le moins du monde peur du gaspillage des camarades, même avec les noms les plus « respectables ». Par l'exemple de leurs hésitations, nous apprendrons aux jeunes à l'endurance.

4. Quelle pitoyable et lâche fausseté les sons d'accord des nouveaux capitulants Yaroslavsky et Cie sur l'inadmissibilité des apparitions dans la presse bourgeoise. Et vous devez sombrer dans une telle vulgarité. A travers TASS, les staliniens répandent des mensonges et des calomnies monstrueux contre nous dans la presse bourgeoise du monde entier, se préparant progressivement une excuse pour les mesures de répression sanglante. Ne devrions-nous pas oser dire la vérité sur nous-mêmes dans les pages de la même presse ? ... Les staliniens conspirent avec la police bourgeoise et la diplomatie réactionnaire pour nous empêcher d'entrer dans n'importe quel pays. Ils font que les communistes norvégiens, avec les réactionnaires, piétinent le droit d'asile. Ils obligent la presse communiste semi-officielle à accompagner ce travail policier, réactionnaire, de persécutions et de calomnies sauvages, qui s'infiltre dans les pages de toute la presse bourgeoise. Et nous devons être modestement silencieux,en regardant en arrière la résolution de 1905, qui devait coïncider avec les conditions du parti révolutionnaire, et non le travail réactionnaire de la bureaucratie thermidorienne, qui conclut une alliance sacrée contre nous avec la police capitaliste de toute l'Europe.

5. C'est clair : nous sommes confrontés à la perspective d'une longue lutte et d'un travail éducatif. Nous devons mettre à jour le personnel. Laissez-les partir, qui n'est pas à la hauteur de ce travail. Quelqu'un égaré et décalé nous reviendra. En attendant, nous deviendrons plus forts. Il est nécessaire de préparer un changement, dans l'esprit de l'intransigeance bolchevique inébranlable. Parallèlement au travail des masses sur la base de notre plate-forme, il est nécessaire d'approfondir le travail sur l'éducation des jeunes, sans ménager aucun effort, même pour les personnes seules. Nous avons besoin d'une propagande approfondie à l'échelle internationale. Tout bolchevik sérieux doit avoir autour de lui quelques jeunes pour l'introduire au jour le jour dans le cercle des questions fondamentales du marxisme et de la révolution internationale.

6. Je suis actuellement principalement occupé à préparer l'impression de plusieurs livres qui seront publiés simultanément en plusieurs langues. Ce travail prend désormais presque tout le temps et ne permet pas de se rapprocher des enjeux d'aujourd'hui. Mais je pense toujours que c'est le moyen le plus économique. Au lieu de partir du début sur chaque question distincte, il est nécessaire de créer une base idéologique sérieuse en publiant les travaux et documents les plus importants de l'opposition, auxquels on pourrait se référer à l'avenir.

Ces travaux contribueront à maintenir la continuité de la pensée marxiste du bolchevisme contre le révisionnisme, la calomnie et les hésitations frivoles. Les époques de réaction ont toujours été des époques d'approfondissement théorique.

7. Je ne peux guère vous dire grand-chose sur les groupes d'opposition européens et américains. Ici, un gigantesque travail collectif d'auto-clarification théorique et de rassemblement des forces nous attend, tant à l'intérieur de chaque pays qu'à l'échelle internationale. A cet effet, il est prévu de créer un bulletin international, qui devrait ensuite se transformer en un magazine publié en plusieurs langues.

Radek et l'opposition

Ces dernières semaines, la presse mondiale a beaucoup parlé de « l'effondrement » de l'opposition russe et a souvent nommé le camarade Radek comme le chef du groupe qui rejoint Staline. Les non informés - et c'est l'écrasante majorité en Occident - peuvent conclure que Radek s'est récemment détourné de l'opposition pour les apparatchiks centristes. En fait, les hésitations du camarade Radek durent un an et demi. Il serait encore plus exact de dire que le chemin du camarade Radek, à partir de 1923, n'a franchi la ligne de l'opposition que pour s'en écarter vers la droite ou vers la gauche - principalement vers la droite - pour ensuite la rencontrer à nouveau. Jusqu'en 1926, Radek pensait qu'il était impossible de mener une autre politique économique, à l'exception de la politique de Staline-Boukharine. Jusqu'en 1927, Radek se faisait des illusions sur la possibilité de travailler avec Brandler et son groupe.Radek était contre le retrait du Parti communiste chinois du Kuomintang. Après la grève générale en Angleterre, Radek était contre la rupture du comité anglo-russe. Après la trahison de la révolution par le Kuomintang de droite et de gauche, Radek était contre le slogan d'une dictature prolétarienne et pour le slogan d'une dictature « démocratique », l'interprétant en même temps que Staline, Boukharine et Martynov. En 1923-1924, Radek a soutenu que la théorie de la révolution permanente était fondamentalement identique à la ligne stratégique de Lénine. En 1928, Radek a essayé de construire une antithèse complète sur cette question entre Lénine et Trotsky. Il devait, avec des réserves mineures, répéter les arguments usés de Zinoviev. En revanche, sur la question de Thermidor et des deux partis, Radek est tombé dans l'ultra-gauche en 1927. Il essaya à plusieurs reprises de proclamer que Thermidor avait déjà été « accompli ».Il a refusé à un moment donné de signer la plate-forme uniquement parce qu'elle était trop catégorique à propos d'un seul parti. Il n'y a rien d'anormal dans cette combinaison de déductions de l'ultra-gauche et des prémisses de la droite. Au contraire, l'histoire du Komintern en est pleine. Il n'y a rien d'anormal dans le fait qu'à partir de conclusions d'extrême gauche sur la question de Thermidor et des deux partis, Radek a si facilement basculé sur la voie de la conciliation sans principes vers le zigzag du centre-gauche. Dans d'autres pays, en particulier en Allemagne, nous avons vu à quel point il était facile pour les personnes qui accusaient l'opposition russe de ne pas aller « assez loin » et de proclamer Thermidor dix fois comme « accompli », puis elles ont elles-mêmes migré avec leurs bagages légers vers le camp. des sociaux-démocrates.Il n'y a rien d'anormal dans cette combinaison de déductions de l'ultra-gauche et des prémisses de la droite. Au contraire, l'histoire du Komintern en est pleine. Il n'y a rien d'anormal dans le fait qu'à partir de conclusions d'extrême gauche sur la question de Thermidor et des deux partis, Radek a si facilement basculé sur la voie de la conciliation sans principes vers le zigzag du centre-gauche. Dans d'autres pays, en particulier en Allemagne, nous avons vu à quel point il était facile pour les personnes qui accusaient l'opposition russe de ne pas aller « assez loin » et de proclamer Thermidor dix fois comme « accompli », puis elles ont elles-mêmes migré avec leurs bagages légers vers le camp. des sociaux-démocrates.Il n'y a rien d'anormal dans cette combinaison de déductions de l'ultra-gauche et des prémisses de la droite. Au contraire, l'histoire du Komintern en est pleine. Il n'y a rien d'anormal dans le fait qu'à partir de conclusions d'extrême gauche sur la question de Thermidor et des deux partis, Radek a si facilement basculé sur la voie de la conciliation sans principes vers le zigzag du centre-gauche. Dans d'autres pays, en particulier en Allemagne, nous avons vu à quel point il était facile pour les personnes qui accusaient l'opposition russe de ne pas aller « assez loin » et de proclamer Thermidor dix fois comme « accompli », puis elles ont elles-mêmes migré avec leurs bagages légers vers le camp. des sociaux-démocrates.qu'à partir de conclusions d'extrême gauche sur la question de Thermidor et des deux partis, Radek est si facilement passé à la voie de la conciliation sans principes par rapport au zigzag du centre-gauche. Dans d'autres pays, en particulier en Allemagne, nous avons vu à quel point il était facile pour les personnes qui accusaient l'opposition russe de ne pas aller « assez loin » et de proclamer Thermidor dix fois comme « accompli », puis elles ont elles-mêmes migré avec leurs bagages légers vers le camp. des sociaux-démocrates.qu'à partir de conclusions d'extrême gauche sur la question de Thermidor et des deux partis, Radek est si facilement passé à la voie de la conciliation sans principes par rapport au zigzag du centre-gauche. Dans d'autres pays, en particulier en Allemagne, nous avons vu à quel point il était facile pour les personnes qui accusaient l'opposition russe de ne pas aller « assez loin » et de proclamer Thermidor dix fois comme « accompli », puis elles ont elles-mêmes migré avec leurs bagages légers vers le camp. des sociaux-démocrates.

Bien sûr, aucun de nous ne mettra Radek sur un pied d'égalité avec de tels héliports. Radek a derrière lui un quart de siècle de travail marxiste révolutionnaire. Radek est non seulement incapable de faire la transition vers la social-démocratie, mais il peut difficilement s'unir aux staliniens. De toute façon, il n'arrive pas à s'entendre avec eux. Pour cela, il est pourtant trop marxiste et surtout trop international. Le malheur de Radek réside dans la même chose que sa force : une impulsivité excessive.

Radek est incontestablement l'un des meilleurs journalistes marxistes du monde entier. Il ne s'agit pas seulement de la précision et de la force de la langue. Non, c'est avant tout une question de capacité à réagir avec une rapidité extrême aux nouveaux phénomènes et tendances, voire à leurs premiers signes. C'est l'avantage de Radek. Mais la force du journaliste devient la source de la faiblesse du politicien. Radek exagère et prend de l'avance sur lui-même. Radek mesure avec un mètre là où ce n'est qu'une question de centimètres. Par conséquent, il se trouve presque toujours à droite ou à gauche - beaucoup plus souvent à droite - de la bonne ligne.

Alors que nous vivions tous à Moscou, l'impulsivité de Radek a souvent profité à l'opposition. À presque toutes les réunions, il a fait des propositions sur des changements décisifs dans la politique de l'opposition - en général ou sur telle ou telle question. Il recevait généralement une rebuffade amicale et se réconcilia bientôt avec lui. Mais sous son innovation exagérée et dangereuse, on pouvait souvent trouver une observation valable ou une impression fraîche. C'est pourquoi la participation de Radek a toujours été bénéfique pour le travail collectif. Et aucun de nous ne compilerait jamais une liste des nombreux zigzags de Radek, à droite et à gauche. Plus souvent, cependant, la droite que la gauche. Le problème, cependant, est que depuis le début de 1928, le groupe dirigeant de l'opposition est dispersé. Tous sont séparés les uns des autres par d'immenses espaces, et chacun est livré à lui-même. Dégager,que, dans de telles conditions, l'impulsivité exceptionnelle de Radek aurait dû lui être très utile.

À partir de février 1928, le camarade Radek prit une tournure inhabituellement vive sur la question de Thermidor et des « deux partis ». Le fait est qu'il n'a pas prévu la possibilité d'une rebuffade des centristes à droite, comme tous ceux qui, ayant entendu parler de nous pour la première fois au sujet de Thermidor, ont immédiatement commencé à jurer que cela avait déjà eu lieu. Mais comme Radek non seulement répète des phrases vides générales, mais cherche à observer les faits et à les comprendre, il est allé à l'extrême opposé. Après février 1928, les staliniens commencèrent à lui apparaître comme des marxistes et Thermidor - presque un mythe. Si nous étions tous à Moscou, après les premières exagérations, Radek se serait probablement calmé - jusqu'à une nouvelle épidémie. Mais Radek était en Sibérie. Il a écrit des lettres et des résumés à un certain nombre de camarades. Ils l'ont pris avec hostilité de toutes parts. La correspondance a été interceptée par le GPU et transférée au Comité central. Yaroslavsky a parlé des vues de Radek lors de réunions,confus par la légèreté et mal interprété par la méchanceté. Ainsi, Radek s'est retrouvé prisonnier de sa propre impulsivité. Il avait déjà commencé à forcer les faits, cherchant des renforts pour lui-même. Il se trouva obligé de teinter de plus en plus le zigzag de Staline pour justifier le sien.

Cette histoire, comme dit, dure un an et demi. En juillet dernier, Radek a rédigé son projet d'appel au sixième Congrès. Alors la correspondance des exilés était encore tout à fait libre : les staliniens espéraient que de cette manière une scission serait bientôt révélée. Par l'échange de télégrammes entre les colonies d'exilés, une sorte de vote de deux textes de l'appel au VIe Congrès eut lieu. Radek a recueilli une demi-douzaine de votes. Plusieurs centaines se sont inscrits à mon projet. En fin de compte, Radek s'est également joint à la déclaration collective.

Le 17 juillet 1928, j'ai analysé les projets de thèses de Radek dans une lettre que j'ai envoyée aux exilés et envoyée à Moscou. Je considère qu'il est opportun de publier mon analyse maintenant. Les lecteurs en seront convaincus, j'espère qu'en 1929 Radek n'ajouta que peu à ses erreurs de 1928. En tout cas, ces zigzags individuels ou collectifs, même dictés par les meilleures intentions, ne sauraient détourner l'opposition de son chemin.

L. Trotsky.

Constantinople, 26 mai 1929

PS - Il ressort clairement de la lettre de Radek publiée dans la Pravda qu'il est allé beaucoup plus loin ou a glissé beaucoup plus bas que ce à quoi je m'attendais. Maintenant, il se lamente plaintivement en ce sens que son irrésistible attirance pour le centrisme stalinien l'empêche de vivre sous le même toit que les bolchevik-léninistes. Littéralement, Radek ne peut pas vivre un an sans compléter son erreur ultra-gauche par une erreur droite symétrique. Au cours de l'année 1927, il mène une lutte persistante contre moi au sein de l'opposition sur la question de notre attitude à l'égard de l'ultra-gauche (Sapronov, VMSmirnov et autres), qui se tient, pour ainsi dire, a priori du point de vue de deux partis. . Ensuite, Radek a fait valoir que nous n'avons aucun désaccord avec l'ultra-gauche, et que nous devons non seulement ne pas les attaquer, mais, au contraire, fusionner avec eux dans une seule organisation. En général,personne n'a encore accusé Radek de persévérance et de cohérence. Mais précisément sur la question de la fusion avec le DC, il a fait preuve d'une persévérance incontestable, qui a duré d'octobre 1926 à février 1928, c'est-à-dire jusqu'à 15 mois - une période absolument inouïe pour Radek ! Maintenant, Radek a tourné le dos et affirme qu'il est nécessaire de se séparer des bolchevik-léninistes parce qu'ils sont profondément infectés par le décisme. Maintenant, Radek n'est plus en désaccord avec Sapronov, mais avec Staline. Sans le grand risque de se tromper, on peut prédire qu'en se détachant de l'opposition léniniste, Radek ne s'attardera probablement pas longtemps sur la ligne stalinienne ; très probablement, il basculera à nouveau vers le brandlérianisme et le rykovisme, et tombera dans l'opposition à Staline - seulement de la droite. Tel est son malheureux sort !Mais précisément sur la question de la fusion avec le DC, il a fait preuve d'une persévérance incontestable, qui a duré d'octobre 1926 à février 1928, c'est-à-dire jusqu'à 15 mois - une période absolument inouïe pour Radek ! Maintenant, Radek a tourné le dos et affirme qu'il est nécessaire de se séparer des bolchevik-léninistes parce qu'ils sont profondément infectés par le décisme. Maintenant, Radek n'est plus en désaccord avec Sapronov, mais avec Staline. Sans le grand risque de se tromper, on peut prédire qu'en se détachant de l'opposition léniniste, Radek ne s'attardera probablement pas longtemps sur la ligne stalinienne ; très probablement, il basculera à nouveau vers le brandlérianisme et le rykovisme, et tombera dans l'opposition à Staline - seulement de la droite. Tel est son malheureux sort !Mais précisément sur la question de la fusion avec le DC, il a fait preuve d'une persévérance incontestable, qui a duré d'octobre 1926 à février 1928, c'est-à-dire jusqu'à 15 mois - une période absolument inouïe pour Radek ! Maintenant, Radek a tourné le dos et affirme qu'il est nécessaire de se séparer des bolchevik-léninistes parce qu'ils sont profondément infectés par le décisme. Maintenant, Radek n'est plus en désaccord avec Sapronov, mais avec Staline. Sans le grand risque de se tromper, on peut prédire qu'en se détachant de l'opposition léniniste, Radek ne s'attardera probablement pas longtemps sur la ligne stalinienne ; très probablement, il basculera à nouveau vers le brandlérianisme et le rykovisme, et tombera dans l'opposition à Staline - seulement de la droite. Tel est son malheureux sort !Maintenant, Radek a tourné le dos et affirme qu'il est nécessaire de se séparer des bolchevik-léninistes parce qu'ils sont profondément infectés par le décisme. Maintenant, Radek n'est plus en désaccord avec Sapronov, mais avec Staline. Sans le grand risque de se tromper, on peut prédire qu'en se détachant de l'opposition léniniste, Radek ne s'attardera probablement pas longtemps sur la ligne stalinienne ; très probablement, il basculera à nouveau vers le brandlérianisme et le rykovisme, et tombera dans l'opposition à Staline - seulement de la droite. Tel est son malheureux sort !Maintenant, Radek a tourné le dos et affirme qu'il est nécessaire de se séparer des bolchevik-léninistes parce qu'ils sont profondément infectés par le décisme. Maintenant, Radek n'est plus en désaccord avec Sapronov, mais avec Staline. Sans le grand risque de se tromper, on peut prédire qu'en se détachant de l'opposition léniniste, Radek ne s'attardera probablement pas longtemps sur la ligne stalinienne ; très probablement, il basculera à nouveau vers le brandlérianisme et le rykovisme, et tombera dans l'opposition à Staline - seulement de la droite. Tel est son malheureux sort !très probablement, il basculera à nouveau vers le brandlérianisme et le rykovisme, et tombera dans l'opposition à Staline - seulement de la droite. Tel est son malheureux sort !très probablement, il basculera à nouveau vers le brandlérianisme et le rykovisme, et tombera dans l'opposition à Staline - seulement de la droite. Tel est son malheureux sort !

L. T.

7 juillet 1929.

Concernant les thèses du camarade Radek

Le projet des thèses du camarade Radek, envoyé à huit camarades, je l'ai reçu le troisième jour. À l'heure actuelle, ces thèses ont probablement déjà été envoyées au Congrès, de sorte que l'objectif pratique immédiat de ces commentaires disparaît. Mais comme nous avons également besoin de clarté pour l'avenir, je considère qu'il est nécessaire de parler de ces thèses.

Premièrement, les thèses disent : "Plusieurs mois d'agitation anti-koulak, c'est un fait d'une importance politique énorme, qui ne serait pas considéré comme un aveuglement politique complet." En ces termes, l'arête polémique est dirigée dans la mauvaise direction. Il faudrait, à mon avis, le dire ainsi : "quelques mois d'agitation anti-koulak, s'ils ne conduisent pas à un changement radical de ligne, vont inévitablement rejeter le parti loin en arrière et saper la dernière confiance de les classes inférieures dans tous les slogans et toutes les campagnes. "

2. Concernant les dépenses en capital, Radek déclare : "au lieu d'investir du capital fixe dans un certain nombre d'entreprises du même secteur, ce qui aura un effet dans quelques années, une concentration des fonds est nécessaire pour obtenir un effet marchandise dans un temps plus court », cette situation vague a, semble-t-il, le sens qu'il est nécessaire de transférer des fonds de l'industrie lourde à l'industrie légère. Cela fait partie du programme de la droite. Je ne vois aucune raison pour nous d'emprunter cette voie. S'il s'agit d'une proposition purement pratique, il est nécessaire de la justifier avec des chiffres, c'est-à-dire prouver que la répartition des fonds ne respecte pas la proportion nécessaire entre l'industrie lourde et légère. S'il s'agit d'une proposition purement pratique, il est nécessaire de la justifier avec des chiffres, c'est-à-dire prouverque dans la répartition des fonds, la proportion nécessaire entre l'industrie lourde et légère n'est pas observée. Si un tel transfert de fonds n'est effectué que pour des raisons opportunistes, cela signifie préparer une crise encore plus grande dans deux ou trois ans. L'improvisation dans une telle matière est totalement inacceptable et, comme dit, ne verse de l'eau que sur le moulin de la droite. Pour nous, l'exigence de déplacer des fonds en faveur à la fois de l'industrie lourde et légère est suffisante.

3. Concernant l'argument stalinien selon lequel il est impossible de lutter contre le koulak tant que le paysan moyen n'a pas été gagné, les thèses de Radek disent : "Et maintenant, nous n'avons pas encore suffisamment gagné le paysan moyen." C'est une teinte de la réalité. Par notre politique, nous avons perdu le paysan moyen, qui était dirigé par le koulak, ce qui est reconnu dans l'article de février de la Pravda.

4. S'opposant à la vision du changement de gauche comme une simple manœuvre, les thèses disent : "Que cette lutte soit menée jusqu'au bout dépend de la force et de la détermination avec lesquelles les masses ouvrières insisteront pour développer cette lutte." Ceci, bien sûr, est correct, mais trop général. Il s'avère que le Comité central a fait ce qu'il pouvait, maintenant la tâche incombe aux masses. En fait, il faut dire : "les mesures prises d'en haut finiront par un fiasco inévitable si l'opposition - malgré les frondes du centrisme bureaucratique - n'enseigne pas les masses et ne les aide pas à mettre fin à cette lutte."

5. « Le centre du parti », disent les thèses de Radek, « en cachant l'existence de ce groupe (de droite), ne fait qu'affaiblir les chances de la lutte pour redresser la ligne du parti ». Dit très affectueusement. Le combat contre les koulak signifie dans le parti un combat contre les droits. Menant une « campagne » contre les koulak, le centre du parti couvre l'aile droite et reste avec elle dans le bloc. Les thèses notent avec reproche que cela « ne fait qu'affaiblir les chances d'une lutte ». Non, cela condamne la lutte à une défaite inévitable si l'opposition n'ouvre pas les yeux du parti sur tous ces mécanismes.

6. La caractérisation de Schwartz * comme "un camarade sensible lié aux masses prolétariennes" semble étrange. A-t-il protesté quelque part contre les expulsions ignobles, en vertu de l'article 58 ? Et il m'a semblé qu'il avait voté « avec sensibilité » pour ces expulsions.

* Schwartz - président du syndicat des mineurs, membre du comité central du parti.

7. Concernant l'autocritique, les thèses jurent : ce n'est "ni une tromperie ni une manœuvre, car des discours de plusieurs chefs de parti crie la plus profonde préoccupation pour le sort du parti et de la révolution". Cela signifie-t-il les derniers discours du Maître avec un barrage de malédictions à l'opposition et avec une explication que la critique de la performance est très utile et que la critique de la direction est désastreuse ? Je dirais ceci : « si dans la question du koulak une manœuvre purement combinatoire est de 10 à 20%, et que les mesures réelles forcées par la faim de grain représentent 80 à 90% de ce zigzag, alors dans la question de soi-même. critique les astuces manœuvrables par appareil ne sont même pas pour le moment inférieures à 51%, et 49% est le surdébit d'une manœuvre : sacrifices expiatoires, boucs émissaires, etc., etc. Il n'y a guère de raison de jurer si fermement que ce n'est pas le cas. une manœuvre ou une tromperie.

8. Les thèses de Radek font référence au discours de Staline aux étudiants universitaires, sans mentionner que sur la question du koulak, il s'agit d'une renonciation complète à l'article de février de la Pravda, et peut signifier l'extinction du zigzag de gauche dans cette question importante mais privée également. . D'ailleurs, ce discours est frappant par son analphabétisme en matière économique.

9. Ce qui suit explique pourquoi le centre, contrairement à la droite, était contre la démocratie intra-partisane. Parce que, voyez-vous, notre parti n'est pas à cent pour cent prolétarien (Staline). Les thèses de Radek prennent cette explication pour argent comptant, la répètent et la développent. Il s'avère que les centristes craignaient que leur politique véritablement prolétarienne ne soit pas comprise par un parti insuffisamment prolétarien. C'est déjà une apologétique inacceptable. Les centristes ont estimé que leurs politiques de Chiang Kai-shek, Purcell et koulak ne seraient pas acceptées par le noyau prolétarien du parti. C'est pourquoi ils ont étouffé et étouffé la démocratie.

10. « Assurer la démocratie interne du parti uniquement dans l'éveil des masses du parti. Si elle ne prend pas en main la question de l'autocritique »… et ainsi de suite. Encore une fois, trop général. Pour que les masses interviennent réellement, il faut qu'elles ne permettent pas aux centristes de s'endormir. Les centristes ont encore assez de fonds pour cela aujourd'hui. Tout ce qui leur manque, c'est la confiance bienheureuse de notre part. Pyatakovisme, le safarovisme est désormais « l'opium » le plus efficace pour le peuple. Le plus souvent, il devrait y avoir un antidote de notre part.

11. Les conclusions des thèses de Radek concernant l'autocritique sont les suivantes : a) développement ultérieur de l'autocritique ; b) réduction de l'appareil du parti ; c) le fonctionnement de l'appareil ; d) procès contre ceux qui étouffent la démocratie dans l'usine ; e) nettoyer le parti des éléments bourgeois et bureaucratiques. Tout cela est trop général et se répète dans chaque éditorial sans donner aucune garantie. Déjà sans paragraphe il est dit : "enfin, le retour de l'opposition au parti est nécessaire". C'est exact. Et au lieu d'autres points trop généraux, il faudrait dire plus concrètement : « a) nommer la convocation du 16e Congrès en 1928 et fournir aux préparatifs du Congrès toutes les garanties d'une véritable autocritique ; b) publier immédiatement tous les articles, discours et lettres de Lénine qui sont cachés au parti (j'ai nommé sept groupes de ces documents dans ma lettre au Congrès) ; c) réduire immédiatement le budget du parti de 20 fois, c'est-à-direjusqu'à cinq ou six millions, car le budget actuel est la base financière de l'autocratie de l'appareil et de la corruption bureaucratique. Ces demandes n'épuisent évidemment pas les enjeux du régime. Mais ils sont assez spécifiques et signifient un pas en avant.

12. La situation concernant la question du Komintern est encore pire. L'évaluation par Radek de l'assemblée plénière de février comme un tournant majeur, en quelque sorte, décisif sur la voie de la politique marxiste est fondamentalement erronée. La signification symptomatique de l'assemblée plénière de février est très grande : elle a montré que la politique du centre de droite était finalement dans une impasse et que les dirigeants essayaient de trouver une issue, non pas à droite, mais à gauche. Mais c'est tout. Il n'y a pas de pensée unificatrice dans le gauchisme du plénum de février. Ce gauchisme est très similaire au gauchisme du 5e Congrès. Aucune conclusion réelle n'a été tirée de la grande défaite de la révolution chinoise ; leur place est prise en se vantant de la soi-disant nouvelle vague imminente, avec des références aux mouvements paysans - après la défaite du prolétariat. Toute la perspective est biaisée et toute l'installation sanctifie l'aventure. Les réserves sur les putches sont pour l'auto-justification à l'avenir,pas plus. S'il y a une nouvelle vague, alors les soulèvements dans les provinces ne sont pas des coups d'État. Mais en réalité, les restes de l'avant-garde prolétarienne sont en train d'être exterminés. La résolution menchévique théorique sur la question chinoise, bien que rédigée dans une fausse terminologie bolchevique, devrait achever stratégiquement le Parti communiste chinois. Les résolutions britannique et française masquent les traces d'hier, combinant des éléments de l'ultra-gauche avec des prémisses de droite. Et ici, il y a beaucoup de similitudes avec le V-ème Congrès, qui a tenté avec une impudence ultra-gauche de reporter la question de la défaite allemande de 1923.stratégiquement doit achever le Parti communiste chinois. Les résolutions britannique et française masquent les traces d'hier, combinant des éléments de l'ultra-gauche avec des prémisses de droite. Et ici, il y a beaucoup de similitudes avec le V-ème Congrès, qui a tenté avec une impudence ultra-gauche de reporter la question de la défaite allemande de 1923.stratégiquement doit achever le Parti communiste chinois. Les résolutions britannique et française masquent les traces d'hier, combinant des éléments de l'ultra-gauche avec des prémisses de droite. Et ici, il y a beaucoup de similitudes avec le V-ème Congrès, qui a tenté avec une impudence ultra-gauche de reporter la question de la défaite allemande de 1923.

13. À la fin des thèses de Radek, ils disent que ceux qui veulent se battre sincèrement et honnêtement pour les objectifs fixés par le Komintern par les méthodes proclamées par le dernier plénum de l'ECCI doivent être renvoyés au Komintern. En lisant, vous ne pouvez pas en croire vos yeux. Les « méthodes » du plénum de février de l'ECCI consistent essentiellement en l'approbation de l'article 58 et en l'affirmation que les « bolcheviks-léninistes« parient sur la chute du pouvoir soviétique ». La résolution sur l'opposition a-t-elle vraiment moins d'importance historique que la résolution sur le nouveau scrutin en France, ou une diffamation ambiguë sur l'adhésion ou non du Parti communiste britannique au parti ouvrier ? Comment pouvez-vous l'oublier ? Puis-je être admis au Komintern si je suis profondément convaincu qu'en votant la résolution chinoise, l'assemblée plénière de février porte un nouveau coup fatal au prolétariat chinois ?et voter pour la résolution sur l'opposition donne la pire expression, la plus réactionnaire et la plus humiliante aux perfides méthodes bureaucratiques de « diriger » le parti.

14. Les thèses du plénum de février soulèvent la question des « accords temporaires avec les libéraux des pays coloniaux », mot pour mot, comme le dit le projet de programme, et le projet de programme, sous une forme apparemment radicale, sanctifie le Kuomintang.

15. Sur la théorie des étapes, sur la théorie des deux partis composés, sur la théorie du socialisme dans un seul pays, les thèses de Radek disent que ce sont des « queues » qu'il faut éliminer. Il s'avère que du singe centriste, un homme complètement marxiste est déjà né avec un seul organe supplémentaire : la « queue ». Un éducateur et un mentor aimables instillent : enlevez la queue, s'il vous plaît, et tout ira bien. Mais c'est une coloration flagrante de ce qui est.

16. L'évaluation générale du projet de programme dans les thèses de Radek est incorrecte ; trop bon enfant. Contradictoire, électrique, scolastique, tous les patchs, l'ébauche du programme est absolument inutile.

17. Les orientations générales des thèses de Radek sur la question des exigences partielles ou transitoires sont tout à fait correctes. Il est temps, cependant, de traduire ces considérations générales dans un langage plus spécifique, c.-à-d. essayez d'esquisser nous-mêmes un schéma d'exigences transitoires pour différents types de pays.

18. Sur la question de Thermidor, les thèses de Radek disent de manière tout à fait inattendue : Je ne discuterai pas ici la question de l'applicabilité des analogies des révolutions française et russe. Qu'est-ce que ça veut dire ? Nous avons formulé la question de Thermidor conjointement avec la participation de l'auteur des thèses. Les analogies doivent être prises dans les limites strictes des fins pour lesquelles les analogies sont prises. Lénine a comparé la paix de Brest-Litovsk à la paix de Tilsit. Maretsky pouvait expliquer à Lénine que les conditions de classe de la paix de Tilsit étaient complètement différentes, comme il nous expliquait la différence entre la nature de classe des Français et notre révolution. Nous avons ensuite nommé Maretsky par le nom correspondant. Nous avons pris Thermidor comme un exemple classique de coup d'État contre-révolutionnaire partiel, qui se déroule toujours entièrement sous la bannière révolutionnaire, mais qui est déjà essentiellement décisif. Plus clairpersonne n'a nommé ou proposé une analogie historique vivante et instructive pour clarifier les dangers du glissement. Une gigantesque controverse internationale a été et continue autour de la question de Thermidor. Quelle est la signification politique du doute inattendu susmentionné sur l'applicabilité des analogies entre les révolutions française et russe ? Sommes-nous assis dans la société des historiens marxistes et parlons-nous d'analogies historiques en général ? Non, nous menons une lutte politique, dans laquelle nous avons utilisé l'analogie avec Thermidor des centaines de fois dans certaines limites, précisément indiquées par nous.Sommes-nous assis dans la société des historiens marxistes et parlons-nous d'analogies historiques en général ? Non, nous menons une lutte politique, dans laquelle nous avons utilisé l'analogie avec Thermidor des centaines de fois dans certaines limites, précisément indiquées par nous.Sommes-nous assis dans la société des historiens marxistes et parlons-nous d'analogies historiques en général ? Non, nous menons une lutte politique, dans laquelle nous avons utilisé l'analogie avec Thermidor des centaines de fois dans certaines limites, précisément indiquées par nous.

19. « Si l'histoire prouve », disent les thèses de Radek, « qu'un certain nombre de chefs de parti avec lesquels nous avons croisé le fer hier valent mieux que leurs théories, qu'ils ont défendues hier, alors personne n'en sera plus heureux que nous ! Cela semble terriblement chevaleresque : les nobles dirigeants croisent d'abord le fer, puis pleurent sur la poitrine de l'autre avec des larmes de réconciliation. Mais voici le problème : comment les dirigeants du prolétariat peuvent-ils être meilleurs que leurs théories ? Après tout, nous, marxistes, sommes habitués à évaluer les dirigeants précisément par la théorie, par la théorie, grâce à la capacité des dirigeants à comprendre la théorie et à appliquer la théorie. Maintenant, il s'avère qu'il peut y avoir d'excellents dirigeants, accidentellement armés de théories réactionnaires sur presque toutes les questions fondamentales.

20. "Notre soutien au changement qui a commencé", disent les thèses de Radek, "doit consister dans la lutte la plus impitoyable ... contre ces maux contre lesquels la mobilisation a maintenant été déclarée dans le parti." Pas seulement ceci. La révélation impitoyable de la timidité et de la confusion du centrisme sur toute question pratique ou question théorique constitue la partie la plus importante de notre soutien à toutes les étapes progressives du centrisme.

21. Je ne m'attarderai pas sur un certain nombre de remarques plus petites et plus privées. Je me borne à ne rappeler que l'annexe aux thèses sur la révolution chinoise. Cette annexe est écrite comme si nous abordions d'abord la question comme si, en particulier, il n'y avait pas de correspondance avec Preobrazhensky : aucune de mes considérations n'est répondue par un seul mot. Mais ce serait la moitié du problème. Il est bien pire que les thèses de Radek soient écrites comme s'il n'y avait pas de révolution chinoise de 1925-1927 dans le monde. Toutes les considérations du camarade Radek auraient pu être formulées avec succès au début de 1924 : la révolution démocratique bourgeoise n'est pas terminée, il y a encore des étapes démocratiques à venir, puis une excroissance aura lieu. Eh bien, et le Kuomintang droit et gauche, la période cantonaise, la campagne du nord, le coup d'État de Shanghai, la période Wuchang - c'est tout,pas des étapes démocratiques ? Ou puisque Martynov s'est trompé ici, nous ne pouvons tout simplement pas en tenir compte ? Les thèses voient en avance sur ce qui reste. Ou peut-être que les thèses espèrent obtenir une « vraie » démocratie ? Laissez-les nous montrer son adresse. L'essentiel est que toutes ces conditions qui ont uni la révolution agraire dans notre pays à la révolution prolétarienne sont exprimées en Chine encore plus nettement, encore plus impérativement. Les thèses demandent « d'attendre » le développement d'une révolution démocratique en une révolution socialiste. Deux questions sont liées ici. En un sens, la révolution démocratique dans notre pays est devenue socialiste seulement au milieu de 1918. Le pouvoir était aux mains du prolétariat depuis novembre 1917. L'argument donné semble particulièrement étrange dans la bouche du camarade Radek, qui a soutenu de manière si décisive qu'il n'y a pas de féodalisme en Chine,il n'y a pas de propriété des propriétaires terriens, et donc la révolution agraire n'est pas une révolution anti-propriétaire, mais une révolution anti-bourgeoise. Les survivances féodales en Chine sont très fortes, mais elles sont inextricablement liées à la propriété bourgeoise. Comment se fait-il maintenant que le camarade Radek écarte cela en considérant que « la révolution démocratique bourgeoise n'est pas achevée », en répétant ici l'erreur de Boukharine, qui répète l'erreur de Kamenev, en 1917 ? Je ne peux manquer de citer ici à nouveau les paroles de Lénine contre Kamenev, sur lesquelles Beloborodov a récemment attiré mon attention:en 1917. Je ne peux manquer de citer ici à nouveau les paroles de Lénine contre Kamenev, sur lesquelles Beloborodov a récemment attiré mon attention:en 1917. Je ne peux manquer de citer ici à nouveau les paroles de Lénine contre Kamenev, sur lesquelles Beloborodov a récemment attiré mon attention :

« Ceux qui ne sont guidés dans leurs activités que par la formule simple« la révolution démocratique bourgeoise n'est pas terminée », suppose par là quelque chose comme une garantie que la petite bourgeoisie est certainement capable de s'indépendance vis-à-vis de la bourgeoisie. Il se rend ainsi impuissant pour le moment à la merci de la petite bourgeoisie. "(T. 14, partie I, p. 35).

Voici ce que je peux dire des thèses du camarade Radek. Je pense que dans un souci de clarté, cela doit être dit sans être intimidé par les tentatives d'un adversaire « monolithique » d'exploiter nos différences.

L. Trotsky.

17 juillet 1928 Alma-Ata.

Exposition, exposition, exposition !

Les hésitations de Radek et de certains autres hauts fonctionnaires semblent donner de l'esprit à Zinoviev. Les journaux rapportent - et c'est très similaire à la vérité - que Zinoviev a offert à Staline le slogan le plus moderne : « avec les trotskystes, mais sans Trotsky ». Puisque lors de sa reddition, avec les derniers vestiges d'honneur politique, Zinoviev a également perdu tous ses partisans, il tente maintenant d'inciter Staline à inclure les « trotskystes » dans le parti, qui devront ensuite servir dans ce qui est encore chaque groupe. et le petit groupe qui a capitulé s'est immédiatement condamné à l'insignifiance politique. Pyatakov est devenu un fonctionnaire médiocre. A propos du célèbre groupe Safarov (Zinovievites de gauche), rien n'a été entendu : comme s'ils étaient noyés. Zinoviev et Kamenev frappent en vain à Molotov, Ordzhonikidze, Vorochilov, confondant les portes des bureaux du parti pour les portes du parti.Mais les fonctionnaires ne leur ouvrent pas les bras. Kamenev, comme le rapportait la correspondance de Moscou, était tout à fait déterminé à abandonner la politique et à lire un livre sur Lénine. Eh bien : un mauvais livre vaut mieux qu'une politique désespérée. Mais Zinoviev essaie de toutes ses forces de faire semblant d'être en vie. Chaque nouvelle reddition agit sur le vénérable capitulateur comme une injection de camphre.

Tous ces gens parlent du parti, jurent par le parti, capitulent au nom du parti. Ils semblent attendre que le parti apprécie enfin leur lâcheté politique et les appelle à la direction. N'est-ce pas monstrueux ? Certes, la presse rapporte que la nostalgie capitulante du parti, en la personne du célèbre Maslov, sera bientôt récompensée. Maslov est censé faire face à une nouvelle nomination en tant que "leader". Mais de quel côté ? Pas de la part du parti, mais de la part de l'appareil stalinien, qui a maintenant besoin d'un changement en Allemagne. Mais Staline ne va pas se remplacer. Le paradoxe est que les Maslov ne peuvent parvenir à une nouvelle « gloire » de l'appareil qu'en trahissant Zinoviev, alors que la politique de Maslov était une ombre du modèle de Zinoviev. Staline pourrait avoir besoin de Maslov contre l'infortuné Telman. Mais Staline ne peut pas avoir besoin de Zinoviev et Kamenev. Staline avait besoin du Pyatakov officiel,Krestinsky officiel. Mais Radek peut difficilement trouver sa place dans le système Molotov. Des personnes comme Gusev et Manuilsky sont désormais nécessaires pour gérer le Komintern.

Radek et d'autres avec lui pensent que le moment le plus favorable est maintenant venu pour leur reddition. Pourquoi exactement ? Parce que, vous voyez, Staline a traité avec Rykov, Tomsk et Boukharine. Mais était-ce vraiment notre tâche de tuer une partie du groupe au pouvoir plutôt qu'une autre ? L'attitude de principe sur les principales questions de politique a-t-elle changé, la composition des cadres a-t-elle changé, le régime du parti a-t-il changé, le programme antimarxiste du Komintern n'est-il pas resté en vigueur ? Y a-t-il quelque chose de garanti pour demain ?

Les représailles actuelles contre la droite, de forme aiguë, mais superficielles par leur contenu, n'étaient à leur tour qu'un sous-produit de la politique de l'opposition. Boukharine a tout à fait raison d'accuser Staline de ne pas avoir inventé un seul mot, mais d'utiliser uniquement des fragments de la plate-forme de l'opposition. Qu'est-ce qui a causé le spasme gauche de l'appareil ? Notre offensive, notre intransigeance, la croissance de notre influence, le courage de nos cadres. Si, au 15e Congrès, nous avions perpétré le hara-kiri avec Zinoviev, Staline n'aurait eu aucune raison aujourd'hui de renoncer au sien hier et de se parer de plumes arrachées à l'opposition.

S'étant rendu, Radek s'effacera simplement de la composition des vivants. Il tombera dans la catégorie des mi-pendus, mi-pardonnés dirigés par Zinoviev. Ces personnes ont peur de dire leur mot à haute voix, elles ont peur d'avoir leur propre opinion et de vivre en regardant leur ombre. Ils ne sont même pas autorisés à soutenir à haute voix la faction au pouvoir. Staline leur a répondu par Molotov, comme Benckendorff, général de Nicolas Ier, a répondu un jour au rédacteur en chef d'un journal patriotique : le gouvernement n'a pas besoin de votre soutien. Si Radek pouvait devenir caissier dans une banque d'État, comme Pyatakov, ce serait une autre affaire. Mais Radek poursuit les objectifs politiques les plus nobles. Il veut se rapprocher de la fête. Comme d'autres comme lui, il a cessé de voir que l'opposition est la force la plus vive et la plus active du parti. Toute la vie de la fêtetoutes ses décisions et actions tournent autour des idées et des slogans de l'opposition. Dans la lutte entre Staline et Boukharine, les deux camps, comme des clowns dans un cirque, se lancent mutuellement des accusations de trotskisme. Ils n'ont aucune idée qui leur est propre. L'attitude théorique et la prévoyance politique ne sont disponibles que chez nous. Sur ces bases, nous formons de nouveaux cadres - le deuxième appel bolchevique. Les capitulateurs, au contraire, détruisent et démoralisent les cadres officiels, les habituant à la feinte, au caméléonisme, à la servilité idéologique, dans de telles conditions et à un moment où la clarté théorique doit se conjuguer avec un courage révolutionnaire inexorable.Sur ces bases, nous formons de nouveaux cadres - le deuxième appel bolchevique. Les capitulateurs, au contraire, détruisent et démoralisent les cadres officiels, les habituant à la feinte, au caméléonisme, à la servilité idéologique, dans de telles conditions et à un moment où la clarté théorique doit se conjuguer avec un courage révolutionnaire inexorable.Sur ces bases, nous formons de nouveaux cadres - le deuxième appel bolchevique. Les capitulateurs, au contraire, détruisent et démoralisent les cadres officiels, les habituant à la feinte, au caméléonisme, à la servilité idéologique, dans de telles conditions et à un moment où la clarté théorique doit se conjuguer avec un courage révolutionnaire inexorable.

L'ère révolutionnaire épuise rapidement les gens. Il n'est pas si facile de résister à la pression de la guerre impérialiste, de la révolution d'octobre, d'une série de défaites internationales et de la réaction qui en est résultée. Les gens sont gaspillés, leurs nerfs ne peuvent plus se tenir debout, la conscience flotte et se flétrit. Ce fait a toujours été observé dans la lutte politique, en particulier dans la lutte révolutionnaire. Nous avons vu un exemple tragique de la façon dont la génération de Bebel, Guesde, Viktor Adler, Plekhanov s'est épuisée. Mais là, le processus a été mesuré pendant des décennies. Le développement a pris un rythme complètement différent depuis la guerre impérialiste et la révolution d'octobre. Certains sont morts pendant la guerre civile, d'autres n'ont pas pu la supporter physiquement, beaucoup trop se sont rendus idéologiquement et moralement. Des centaines et des centaines de vieux bolcheviks vivent maintenant comme des fonctionnaires obéissants, critiquant les autorités autour d'une tasse de thé et tirant leurs sangles. Mais ceux-ci au moinsils n'effectuaient pas de tours compliqués, ne prétendaient pas être des aigles, ne s'engageaient pas dans la lutte de l'opposition, n'écrivaient pas de plates-formes, mais dégénéra tranquillement et lentement de révolutionnaires en bureaucrates.

Il ne faut pas penser que l'opposition est protégée des influences thermidoriennes. Nous avons vu dans un certain nombre d'exemples comment les vieux bolcheviks, qui s'efforçaient de préserver la tradition du parti et eux-mêmes, avec leur dernière force, se sont tournés vers l'opposition : certains jusqu'à 25, certains jusqu'à 27 et certains jusqu'à 29. Mais à la fin, ils sont allés dans la dépense : il n'y avait pas assez de nerfs. Radek est maintenant un idéologue précipité et bruyant de tels éléments.

L'opposition commettrait un suicide honteux si elle commençait à correspondre à l'humeur des fatigués et des sceptiques. Pendant six ans de lutte idéologique intense, une nouvelle génération de révolutionnaires a été élevée et renforcée, qui pour la première fois abordaient les grandes tâches historiques à partir de leur propre expérience. La capitulation des anciens entraîne la sélection nécessaire dans cette génération. C'est le véritable levain des futures batailles de masse. Ces éléments d'opposition trouveront leur chemin vers le noyau prolétarien du parti et vers la classe ouvrière en général.

Exposition, exposition, exposition ! - c'est le slogan de la période actuelle. Et que les morts enterrent leurs morts.

L. Trotsky.

Constantinople, le 14 juin 1929
3. Lettres de l'URSS

À l'intérieur du bloc de centre-droit (Lettre de Moscou)

Nous vous donnons les dernières informations sur la situation au sein du Politburo et autour de lui. Nous garantissons sans condition l'exactitude des informations transmises, vérifiées pour la plupart par deux et trois canaux. De nombreuses expressions sont citées par nous textuellement.

L'enregistrement de la conversation de Kamenev avec Boukharine a été publié le 20 / I. Au sommet, ce document accélère la collision et assourdit les classes inférieures. Pour Zinoviev et Kamenev, la publication a gâché le jeu de combinaison. Le Politburo était en session ... pendant trois jours concernant la conversation publiée. Ils se sont finalement disputés. La faction de Staline a décidé au prochain plénum de se retirer de P. B. - Boukharine, Tomsky et Rykov. La droite se prépare à la résistance passive. Les staliniens triomphent : une victoire complète et facile leur revient. Notre dépliant a été republié par le Comité central, car tout le monde a dit : nous connaissons l'état des choses par les tracts de l'opposition, et non par le Comité central. La signification politique du dépliant et sa popularité parmi les masses sont énormes. Tout le monde dit : oui, la fête se déroule les yeux bandés. En conséquence, PB et le Présidium de la Commission centrale de contrôle ont organisé un procès formel de la "troïka". Nous fournissons quelques détails.

En décembre-janvier, Kamenev a eu des réunions avec Boukharine, Pyatakov. Boukharine a raconté ce qui suit au sujet des préparatifs du VI Plenum : l'alignement de nos forces avant le plénum était tel que, assis à Kislovodsk, j'ai écrit des articles pour la Pravda, Rykov devait garder un œil sur l'économie, et Uglanov, qui était très pugnace, a reçu l'ordre de s'asseoir tranquillement pour ne pas donner à Staline une raison de s'immiscer dans les affaires de l'organisation de Moscou. Uglanov ne pouvait pas le supporter - il a fait une sortie au plénum IX du MK, pour laquelle il a été battu, confus, il a dit des bêtises sur ses erreurs présumées, etc. J'ai appris que Rykov avait terminé ses thèses sur les figures de contrôle pour le sixième plénum. J'ai décidé que Staline tromperait Rykov contre P. B. et aggraverait les thèses déjà, peut-être, pas entièrement réussies. Je ne pouvais plus me rendre à la prochaine réunion de P. B. en train, j'ai pris l'avion. À Rostov, ils ont diminué.Les autorités locales m'ont accueilli avec des conversations suspectes sur le mal pour moi de continuer le vol, etc. Je les ai envoyés en enfer. Nous avons volé. À Artemovsk, ils ont de nouveau diminué. À peine sorti du cockpit, un colis avec des sceaux de cire a été remis, et il s'est avéré que PB avait été crypté avec un ordre catégorique d'arrêter le vol - en raison d'une maladie cardiaque. Avant que j'aie eu le temps de récupérer, les agents du GPU ont emmené le pilote quelque part, et une délégation de travailleurs est apparue devant moi avec une demande de rapport. Demandé quand le train. Cela s'est avéré en un jour. J'ai dû faire un rapport. "avec un ordre catégorique d'arrêter le vol - en raison d'une maladie cardiaque. Avant que j'aie eu le temps de récupérer, les agents du GPU ont emmené le pilote quelque part, et une délégation de travailleurs est apparue devant moi avec une demande de rapport. Demandé quand le train. Cela s'est avéré en un jour. J'ai dû faire un rapport. "avec un ordre catégorique d'arrêter le vol - en raison d'une maladie cardiaque. Avant que j'aie eu le temps de récupérer, les agents du GPU ont emmené le pilote quelque part, et une délégation de travailleurs est apparue devant moi avec une demande de rapport. Demandé quand le train. Cela s'est avéré en un jour. J'ai dû faire un rapport. "

Kamenev : « C'est donc vous qui avez rédigé la résolution sur la lutte contre la déviation de droite ? "- Boukharine :" Bien sûr, moi. J'ai dû informer le parti que je n'avais pas raison. Je suis arrivé à Moscou vendredi et la réunion de PB a eu lieu jeudi. J'ai pris connaissance des thèses - elles sont clairement insatisfaisantes. Il a exigé la convocation de P. B. Molotov n'a pas été d'accord, a juré, a crié que j'intervenais dans un travail amical, que j'avais besoin d'être traité, etc. etc. P. B. a été convoqué. J'ai pu faire des changements importants, même si même après ces changements, la résolution n'a pas cessé d'être en caoutchouc. Les résultats ont été résumés : Moscou a été vaincue, ils ont décidé de forcer l'offensive, ils ont fait onze points de revendications, la destitution du peuple stalinien. Lorsque ces demandes ont été montrées à Staline, il a déclaré : il n'y a pas un seul point qui ne puisse être satisfait. Attribué une commission (Rykov, Boukharine, Staline, Molotov, Ordzhonikidze). Le jour passa,un autre, troisième. Staline ne convoque pas la commission. Le plénum du Comité central a été ouvert. Le premier rapport a été discuté, le second est sur le nez. Nous avons demandé la convocation de la commission dans un ultimatum. Staline a crié à la commission qu'il ne permettrait pas à une seule personne d'interférer avec le travail de l'ensemble du plénum : « Quels sont ces ultimatums, pourquoi le Krumin * devrait-il être supprimé ? etc. etc. Je me suis mis en colère, je lui ai prononcé des mots durs, je suis sorti en courant de la pièce. Dans le couloir, j'ai rencontré Tovstukha, à qui j'ai remis un papier préparé à l'avance sur la démission de moi et de Tomsky. Staline le suivit. Tovstukha lui a remis une déclaration. Il l'a couru et est revenu. Rykov a dit que ses mains tremblaient, il était pâle et avait exprimé le désir de faire des concessions. Il a exigé de détruire la lettre de démission. Là, ils ont accepté de renvoyer Kostrov, Krumin et quelqu'un d'autre, mais je ne suis plus allé au plénum. "Après cela, Boukharine montra à Kamenev un document qu'il avait écrit sur 16 pages, dans lequel une évaluation de la situation économique était donnée. Selon Kamenev, ce document se trouve à droite des thèses d'avril 1925 de Boukharine. Kamenev a demandé : « Que pensez-vous faire avec ce document ? "- Boukharine a répondu :" Je vais ajouter un chapitre sur la situation internationale et terminer par une question interne au parti. " - Mais ce sera une plate-forme ? Demanda Kamenev. - Peut-être, mais tu n'as pas écrit de plates-formes ? Puis Pyatakov est intervenu dans la conversation, qui a dit : « Mon conseil fervent de ne pas s'opposer à Staline, suivi par la majorité (la majorité des fonctionnaires comme Pyatakov et pire encore ?). L'expérience passée nous enseigne qu'une telle performance se termine mal. " (Un argument remarquablement cynique !). Boukharine a répondu à ceci : « C'est certainement vrai, mais que faire ? "(Pauvre Boukharine !).Après le départ de Boukharine, Kamenev a demandé à Pyatakov : pourquoi a-t-il donné de tels conseils, n'a fait qu'entraver le déchaînement de la lutte. Pyatakov a dit qu'il croyait très sérieusement qu'il était impossible de s'opposer à Staline. « Staline est la seule personne à laquelle on puisse encore obéir. (Des perles, vraiment, des perles : la question n'est pas de savoir quel chemin est correct, mais à qui « obéir » pour qu'il n'y ait pas de « mauvaises » conséquences). Boukharine et Rykov font une erreur en supposant qu'ils gouverneront à la place de Staline. Les Kaganovich réussiront, mais je ne veux pas obéir aux Kaganovich et je ne le ferai pas ». (Faux : il obéira également à Kaganovich). - « Que proposez-vous de faire ? "-" Ici, j'ai été chargé par la Banque d'État, et je m'occuperai de l'argent à la banque. " "Eh bien, je ne veux pas m'inquiéter de l'inclusion des scientifiques dans NTU ** - ce n'est pas de la politique", a déclaré Kamenev. Sur ce, ils se sont séparés.Fin décembre, Zinoviev et Kamenev ont formulé la position comme suit : « Nous devons prendre le volant. Cela ne peut être fait qu'en soutenant Staline, alors ne vous arrêtez pas de lui payer le prix fort. " (Pauvres camarades : combien ils ont payé, mais la barre est encore loin). L'un d'eux (je pense Kamenev) est allé à Ordzhonikidze. On a beaucoup parlé du fait que la politique du Comité central est correcte pour le moment. Ordzhonikidze était d'accord. À la déclaration de Kamenev selon laquelle ils n'avaient pas compris leur séjour dans le Tsentrosoyuz, Ordzhonikidze a répondu qu '« il est trop tôt - nous devons ouvrir la voie. La droite s'opposera. " (Mais selon la résolution, la droite est l'ennemi principal).L'un d'eux (je pense Kamenev) est allé à Ordzhonikidze. On a beaucoup parlé du fait que la politique du Comité central est correcte pour le moment. Ordzhonikidze était d'accord. À la déclaration de Kamenev selon laquelle ils n'avaient pas compris leur séjour dans le Tsentrosoyuz, Ordzhonikidze a répondu qu '« il est trop tôt - nous devons ouvrir la voie. La droite s'opposera. " (Mais selon la résolution, la droite est l'ennemi principal).L'un d'eux (je pense Kamenev) est allé à Ordzhonikidze. On a beaucoup parlé du fait que la politique du Comité central est correcte pour le moment. Ordzhonikidze était d'accord. À la déclaration de Kamenev selon laquelle ils n'avaient pas compris leur séjour dans le Tsentrosoyuz, Ordzhonikidze a répondu qu '« il est trop tôt - nous devons ouvrir la voie. La droite s'opposera. " (Mais selon la résolution, la droite est l'ennemi principal).

* Krumin a été nommé rédacteur de facto de la Pravda.

** Administration scientifique et technique, dirigée par Kamenev.

Kamenev a dit qu'un poste élevé n'était pas nécessairement nécessaire, que l'Institut Lénine aurait été le plus facile à lui donner (après tout, c'est le foyer principal de la falsification de Staline !), Qu'ils devraient être autorisés à apparaître dans la presse, etc. . Ordzhonikidze a accepté et a promis de poser la question à PB Trois jours plus tard, Kamenev s'est rendu à Vorochilov, deux heures crucifié devant lui, louant la politique du Comité central, à laquelle Vorochilov n'a pas répondu un seul mot (pour cela nous louons) Deux jours plus tard, Kalinin est venu à Zinoviev, qui est resté avec lui pendant 20 minutes. Il annonça l'expulsion du camarade Trotsky, et lorsque Zinoviev commença à poser des questions sur les détails, il répondit que la question n'était pas encore résolue et que, par conséquent, cela ne valait pas la peine d'en parler encore. Interrogé par Zinoviev sur ce qui se faisait en Allemagne, Kalinin a répondu qu'il ne savait pas. "Nous avons nos propres affaires jusqu'au cou."Puis, comme en réponse à la visite de Kamenev à Vorochilov, il a dit littéralement ce qui suit : "Il (Staline) parle des affaires de gauche, mais très bientôt il devra mener ma politique à une triple échelle - c'est pourquoi je soutiens lui." (C'est correct. Kalinin n'a jamais dit ou dira quoi que ce soit de plus correct et approprié de toute sa vie). Ayant appris l'expulsion de Trotsky, les Zinovievites se sont rassemblés. Bakaev a insisté pour protester à ce sujet. Zinoviev a déclaré qu'il n'y avait personne pour protester auparavant, car "il n'y a pas de maître". (A qui Zinoviev va-t-il payer le prix fort ?) Et ils ont convenu de cela. Le lendemain, Zinoviev s'est rendu à Kroupskaïa et a déclaré qu'il avait entendu parler de l'expulsion de L. D. Kroupskaïa par Kalinin qu'elle en avait entendu parler. « Qu'allez-vous faire de lui ? "- a demandé Zinoviev. « Premièrement, pas vous, mais eux, et deuxièmement,même si nous décidions de protester, qui nous écoute ? Zinoviev lui a parlé de la conversation de Kamenev avec Ordzhonikidze, à propos de laquelle Kroupskaïa a dit qu'il pleurait dans le gilet de tout le monde, mais qu'on ne pouvait pas lui faire confiance.

Kamenev a rencontré Ordzhonikidze, qui a déclaré qu'il publiait un recueil sur la lutte contre la bureaucratie et a proposé à Kamenev de l'aider dans cette affaire. Kamenev accepta volontiers, après quoi Ordzhonikidze l'invita, lui et Zinoviev, chez lui. On a peu parlé de la collection lorsque nous nous sommes rencontrés. Ordzhonikidze a dit qu'il avait posé la question à PB, et que Vorochilov a dit : « Pas d'élargissement des droits. Regardez ce que vous vouliez - l'Institut Lénine ! Tsentrosoyuz peut encore être changé pour une autre institution si Tsentrosoyuz ne l'aime pas. Il n'est pas interdit d'imprimer avec nous, mais cela ne veut pas dire que tout peut être imprimé ». (Ay-oui Voroshil !). - Et bien, et Staline ? - Staline a déclaré : « élargir les droits signifie diviser en deux. Je ne peux pas le diviser en deux. Que dira la droite ? (Mais n'est-ce pas, c'est "l'ennemi principal" ?) Kamenev : Il l'a dit dans P. B.? - Ordzhonikidze : "Non, c'était avant PB." Resté sans rien.- Zinoviev a écrit des thèses sur deux pages (puisque Ordzhonikidze n'a pas aidé, il faut écrire des thèses) : « le koulak pousse dans le pays, le koulak ne donne pas de pain à l'Etat ouvrier, le koulak tire et tue le village agriculteurs, cabanes, etc. Le groupe de Boukharine et sa lignée cultivent un poing, il n'y a donc aucun soutien pour Boukharine. Nous soutenons la politique de la majorité du Comité central (groupe stalinien) aujourd'hui dans la mesure où aujourd'hui Staline se bat contre le Nepman, le koulak et le bureaucrate. " (Alors Zinoviev a changé d'avis pour payer la totalité des frais ?). Kamenev dit : « Vous ne pouvez pas faire cuire du porridge avec Staline, eh bien, au diable avec eux tous. Dans 8 mois, je publierai un livre sur Lénine, et ensuite il sera vu. " Zinoviev a une attitude différente, dit-il : « Nous ne devons pas être oubliés, nous devons parler lors de réunions, dans la presse, etc. frappez à toutes les portes pour pousser le groupe vers la gauche. "(En fait, personne n'a fait autant de mal à la politique de gauche que Zinoviev et Kamenev). Et il est imprimé. Cependant, les rédacteurs en chef de la Pravda ont complètement suivi les conseils de Vorochilov. Ils ont de nouveau refusé de publier l'article au motif qu'il exprime la panique devant le koulak. Récemment, Zinoviev a pris la parole lors d'une réunion du parti, au Tsentrosoyuz, à l'Institut Plékhanov, et d'autres à l'occasion du dixième anniversaire du Komintern.

Après la publication du fameux document - la conversation entre Kamenev et Boukharine - Kamenev a été convoqué à Ordzhonikidze, où il a confirmé par écrit avec réserves (hm ! Hm !) L'exactitude de la note. Boukharine a également été convoqué à Ordzhonikidze, qui a également confirmé l'exactitude de la note. Les 30 / I et 9 / II, une réunion conjointe du PB et du Présidium de la Commission centrale de contrôle a eu lieu. Les droitiers ont déclaré que le dépliant était une intrigue « trotskyste ». Ne niez pas avoir une conversation. On pense que les conditions de travail ont été créées de manière anormale. Les membres du PB (Boukharine et Tomsky) se voient attribuer des commissaires : Krumin, Savelyev, Kaganovich et autres. Staline applique des méthodes de cris aux partis fraternels. * Dans la 12e année de la révolution, pas un seul secrétaire élu du Gubkom ; le parti ne participe pas à la résolution des problèmes. Tout est fait d'en haut. Ces paroles de Boukharine ont été accueillies par des cris : où avez-vous copié cela, de qui ? chez Trotsky !La commission a proposé une résolution condamnant Boukharine. Mais la droite n'a pas accepté de l'accepter, motivant leur désaccord par le fait qu'ils sont déjà en train de « s'épanouir » dans les districts.

* Boukharine, Rykov et Tomsky viennent tout juste de remarquer que Staline gouverne les « partis fraternels » comme le vieux wali turc gouvernait sa province. Pour Thälmann et Semar, même un cri n'est pas nécessaire : un mouvement du doigt suffit.

Lors d'une réunion conjointe de P. B. et du Présidium de la Commission centrale de contrôle. Rykov a lu une déclaration de 30 pages critiquant la situation économique et le régime interne du parti. Lors de la conférence du parti gouvernemental de Moscou, Rykov, Tomsky et Boukharine ont été ouvertement appelés la bonne déviation. Cependant, ces discours n'ont pas atteint la presse dans son intégralité. Le plénum du Comité central a été reporté au 16 avril. Conférence à 23. La réconciliation entre Staline et le groupe de Boukharine n'a pas été réalisée, bien que les rumeurs à son sujet se propagent constamment par quelqu'un, cela doit être pour que les cellules atteignent l'aile gauche.

G. G.

Moscou, 20 mars 1929

La lutte entre l'opposition (bolchevik-léninistes) et la répression (Lettre de Moscou)

En réponse à l'article de Yaroslavsky dans la Pravda, nous avons publié une brochure et deux articles « Front uni de Yaroslavsky et Chamberlain » et « Contre la calomnie, contre le Yaroslavlisme ».

Dans la campagne pour la réélection des conseils, nous avons proposé des ajouts au mandat, qui étaient répandus dans les entreprises. Un certain nombre de collègues de l'opposition ont été élus au conseil.

Les arrestations de janvier (350 à Moscou, à Leningrad, Kharkov, Dnepropetrovsk, Bakou, Odessa et dans d'autres centres industriels - le même nombre) nous ont fait beaucoup de mal, mais nous n'avons pas rompu les liens avec les entreprises. Ils n'ont pas arrêté nos discours lors des réunions ouvrières, tout comme ils n'ont pas arrêté notre activité d'édition. En janvier, février et la première quinzaine de mars (février a été "marqué" par de nouvelles arrestations à Moscou et dans d'autres villes), nous avons diffusé les documents suivants : sur les arrestations, sur l'expulsion de Trotsky, sur la campagne de calomnie contre l'opposition, sur la grève de la faim des prisonniers de l'isolateur politique (Tobolsk, prison), à propos de l'article de Yaroslavsky, « Résultats du VIIIe Congrès des syndicats », notre réponse aux apparatchiks, bulletin n ° 3, brochures de Trotsky, Smilga, etc.

Depuis le nouvel an, plus d'une centaine de camarades de Moscou, Kharkov, etc. ont été envoyés dans le quartier d'isolement de Tob. [Olsky]. Les peines ont été annoncées : certains détenus un an en isolement et deux ans en exil, d'autres deux ans en isolement et trois ans en exil, trois ans en isolement et deux ans en exil, trois ans en isolement et cinq ans en exilé. Seuls les proches sont autorisés à correspondre avec les détenus en isolement. Pas plus de six lettres par mois peuvent être reçues et envoyées. Les lettres arrivent défigurées. Depuis le 1er février, dans certains cas depuis le 15 février, l'allocation pour les exilés a été réduite de moitié, passant de 30 roubles à 15. Nous enverrons une liste complète des exilés dans un proche avenir.

Notre travail parmi les travailleurs du textile s'est considérablement relancé. Les événements de Bogorodsk ont attiré l'attention de tous. Vous avez probablement obtenu des informations sur ces événements dans les rapports de Bauman à la conférence de Moscou. Bauman a mentionné le nom de l'opposition Stukolkin, mais il a gardé le silence sur le fait que les travailleurs de Glukhov n'ont pas permis aux agents du GPU d'arrêter ce camarade. Ils ont été poussés deux fois hors de l'auberge, étaient de service devant la caserne jusqu'au matin, ils l'ont caché avant de partir travailler et trois jours plus tard, ils ont été emmenés. Un opposant a été élu au conseil de Serpukhov, qui a été harcelé par le journal local pendant des semaines en tant que contre-révolutionnaire. À la manufacture Semyonovskaya, les travailleurs se sont mis en grève pendant quatre heures en raison de la baisse des prix. Un représentant du Gubotdel est arrivé et leur a demandé de se mettre au travail, leur assurant que les prix ne seraient pas réduits. Les discours de nos camarades de cette usine ont été un grand succès.Nous comptons envoyer systématiquement une correspondance détaillée sur l'état d'esprit des travailleurs à la presse d'opposition étrangère.

Notre résolution a été adoptée lors de la réunion de réélection des métallurgistes au chômage des districts de Khamovnichesky et Presnensky, où 1 500 personnes étaient présentes. Des opposants ont pris la parole lors d'une réunion de travailleurs de l'alimentation au chômage, qui ont été immédiatement arrêtés. Lors d'une réunion de menuisiers au chômage, où nos discours n'étaient pas présents, les membres du parti n'ont pas été autorisés à prendre la parole. Le chômage augmente et augmentera sans aucun doute encore plus au printemps. Si nous ne parvenons pas à introduire l'humeur des chômeurs dans notre société, nous craignons qu'elle ne déborde de la barrière soviétique.

Le parti officiel, comme le montrent les réunions passées, n'est plus en mesure de faire face à cette tâche.

Ces derniers jours, il y a eu des arrestations isolées de nos camarades à Leningrad et à Moscou. Il y a des rumeurs persistantes sur les retraits massifs imminents des opposants et la mise en œuvre du plan de Staline pour nettoyer les centres industriels des « trotskystes ». L'état de nos affaires est tel que Staline ne réussira pas.

À propos, de nombreux camarades en exil (Ufa, Astrakhan, Cheboksary, etc.) ont été arrêtés et transférés à Tobolsk.

Moscou, 21 mars 1929 Au secours des bolcheviks-léninistes (Lettre de Moscou)

Il est nécessaire de lancer une campagne systématique et sans relâche pour la lutte pour améliorer la situation des bolcheviks-léninistes exilés et arrêtés. Maintenant, le nombre de ces derniers a dépassé les deux mille personnes. Ils sont gardés dans les prisons de manière laide : sans lumière (les boucliers sur les fenêtres sont presque solides), cellules humides dans lesquelles les arrêtés sont placés, surcharge des cellules à l'extrême, mauvaise nourriture, traitements extrêmement rudes. C'est encore pire dans la prison des condamnés de Tobolsk (Politizolyator). C'est la même chose que sous Dostoïevski ("The Dead House"). Seuls les bolcheviks-léninistes y sont assis - les mencheviks et les socialistes-révolutionnaires ont été libérés. Un garde militaire a été introduit dans la prison. Les caméras sont verrouillées, aucune visite n'est autorisée. Les mencheviks avaient une table commune, une cuisine commune, des dates libres, etc. Nos camarades sont privés de tout cela. Il ne fait aucun doute que les autorités ont suivi une voie vers l'extermination physique des bolchevik-léninistes.Les relations sont devenues extrêmement aggravées. Chaque minute, on peut s'attendre non seulement à des affrontements, des grèves de la faim (qui ne s'arrêtent pas), mais, voici, des coups de feu se feront entendre. Quinze personnes du personnel pénitentiaire du centre de détention de Tobolsk ont refusé de recourir à des représailles contre les bolcheviks, elles ont été remplacées par des gardiens spécialement libérés de Moscou. Le besoin parmi les familles des personnes arrêtées est énorme, carrément monstrueux. Les familles des personnes arrêtées et exilées qui sont restées en liberté sont dans le besoin et meurent littéralement de faim. Nous n'avons pas notre propre MOPR. Sur la base de ce besoin, des déchets externes sont possibles parmi les moins persistants. Nous devons collecter de l'argent à l'étranger. Il est nécessaire d'obtenir la permission d'avoir votre propre MOPR légal. Il faut élever une voix forte à ce sujet, comme pour tous les autres outrages. Il faut clouer au pilier de la honte les dirigeants contemporains du pouvoir soviétique et de la direction du parti, responsables de ces outrages.Une correspondance de Tomsk, Sverdlovsk, rapporte que des foules entières ont été conduites à la prison des condamnés, Narym, où des opposants sont envoyés avec force, évacués de divers lieux d'exil. Parmi les exilés et emprisonnés figurent les héros de la Révolution d'octobre et de la guerre civile avec les ordres de la bannière rouge (Greitser, Gaevsky, Kavtaradze, Yenukidze et bien d'autres). Parmi les prisonniers de la prison des condamnés se trouve Budu Mdivani, un vieux bolchevique emprisonné sous tous les régimes, ancien président du Conseil des commissaires du peuple de Géorgie et représentant commercial à Paris, âgé de 53 ans.Parmi les prisonniers de la prison des condamnés se trouve Budu Mdivani, un vieux bolchevique emprisonné sous tous les régimes, ancien président du Conseil des commissaires du peuple de Géorgie et représentant commercial à Paris, âgé de 53 ans.Parmi les prisonniers de la prison des condamnés se trouve Budu Mdivani, un vieux bolchevique emprisonné sous tous les régimes, ancien président du Conseil des commissaires du peuple de Géorgie et représentant commercial à Paris, âgé de 53 ans.

G. G.

Moscou, 20 mars 1919

Extrait d'une lettre du camarade exilé N.

18 et 29 juin

... Les colonies exilées sont maintenant bien battues - elles ont été envoyées dans des endroits encore plus éloignés. Tout le monde est indigné par la lettre de Radek. Donquixote ne connaît pas une telle histoire de renégat. Cependant, Emelyan nous a rendu un service inestimable : d'un seul coup il a fini avec cette influence corrosive. Plus intéressant encore, les « masses » des capitulateurs ont fui devant leurs « chefs ». À en juger par les informations provenant de différents endroits, très peu sont à l'écoute pour se retirer. Nous n'avons bénéficié que du retrait de certains. Nous sortirons plus forts de la période critique que nous traversons. Il n'y a aucune raison de revoir nos tactiques. Cela peut être vu dans les journaux, s'ils vous parviennent. Il n'est pas difficile maintenant de comprendre que la direction exploite nos slogans uniquement pour dissimuler ses affaires véritablement de droite ...

La bourse a été réduite à 15 roubles. Tous ont été retirés du service. Tout est beau et gai ...

Дмитрий Писарев : Идеализм Платона (1861) - Dimitri Pissarev : L'idéalisme de Platon.

Alex — 2021-03-31T14:00:08Z

Qui était Dimitri Pissarev (1840-1868) ?

Dimitri Pissarev est un éminent publiciste russe du 19ème siècle, dans les années 60 qui marquent une époque importante de la vie sociale, de la science, des lettres et des arts en Russie. Dans l'âpre lutte de classes qui se déroulait à l'époque, Pissarev agit en démocrate révolutionnaire et en matérialiste. Son ascendant sur la jeunesse révolutionnaire fut considérable. La hardiesse de ses raisonnements, la vigueur de son argumentation lui valaient des lecteurs fervents et suscitaient des polémiques passionnées.

Le nom de Pissarev resta dans les mémoires, comme celui des autres personnalités de la période roturière du mouvement libérateur. Les révolutionnaires prolétariens se servirent de ses meilleurs textes dans leur lutte contre le tsarisme, contre le régime capitaliste, pour le triomphe de la révolution socialiste.

Les souvenirs de Nadejda Kroupskaïa nous renseignent sur l'attitude de Lénine à l'égard de Pissarev : « A un moment donné, Vladimir Illitch a beaucoup lu et aimé Pissarev. Pour ma part, j'admirais sa violente critique du servage, son esprit révolutionnaire, la richesse de sa pensée. Il était fort éloigné du marxisme, ses idées paradoxales et souvent très erronées, mais on ne pouvait le lire avec indifférence. Comme je faisais part de mes impressions à Vladimir Illitch, il me dit avoir lui-même dévoré les écrits de Pissarev et apprécié l'audace de sa pensée ».

Les années 1860 marquent dans l'histoire de la Russie une période d'essor du mouvement démocratique. En ces années qui précédèrent la réforme paysanne du 19 février 1861, le mouvement paysan prit une extension peu commune. C'est là que se situe l'activité littéraire la plus intense de Pissarev.

Un de ses premiers articles est « L'idéalisme de Platon », où il se prononce sur le problème fondamental de la philosophie : le rapport entre la conscience et la matière. C'est là une critique violente des doctrines de l'idéalisme.

D. Pissarev, Essais critiques : Introduction. Editions de Moscou, 1976

Идеализм Платона

Есть такие привилегированные личности, которых имена пользуются особенною, часто незаслуженною и не всегда лестною популярностью. Вы встретите имя такой личности и в учебнике, и в собрании анекдотов для детей, и, пожалуй, даже в прописях. Действительная физиономия этой личности от частого употребления ее имени как-то стирается и заменяется каким-то условным понятием ; личность делается представителем целого типа или воплощает в себе какое-нибудь отдельное качество и доводит его в себе до небывалых и невозможных размеров. Кто, например, в дни детства или юношества не воображал себе Баярда представителем рыцарства, хотя Баярд жил в такое время, когда рыцарство, особенно во Франции, превращалось уже в анахронизм ? Кто не видел в Генрихе IV, короле французском, воплощения кротости и какого-то простоватого добродушия ? Кто не смотрел на Платона, Сократа и Сенеку как на светила мира, воплотившие в себе всю мудрость греков и римлян ? Эти светила мира, эти фокусы добродетели прославляются в учебниках, в которых, конечно, вы не найдете о них ничего, кроме возгласов, более или менее бесцветных и риторичных.

Не подражая голословности учебников, многие серьезные исследования разделяют с ними подобострастное отношение к этим избранным личностям. Ослепленные блеском имени, имеющего за себя двухтысячелетний авторитет, исследователи, особенно немцы, проходя перед этими личностями, обезоруживают свою критику, скромно потупляют взоры и ограничиваются в отношении к ним ролью почтительного и аккуратного передатчика. Видно, что над ними тяготеет авторитет предания и школы. Излагая историю греческой философии, принято как-то относиться покровительственно к элеатской школе, к Гераклиту и Демокриту, к Пифагору и Анаксагору, потом с негодованием упомянуть о софистах, потом умилиться над личностью и судьбою Сократа, поклониться в пояс Платону, его Димиургу1 и Идеям, назвать Аристотеля великим учеником его, часто несправедливым к великому учителю, потом разругать Эпикура, посмеяться над скептиками и выразить добродетельное сочувствие возвышенным доблестям стоиков.

Это принято ; этого требуют интересы нравственности2 которую так ревниво берегут многие псевдохудожники и многие действительные труженики на обширном и так часто неблагодарном поле науки. Эти нравственные воззрения, которые чуть ли не две тысячи лет проводятся в книгах и рукописях, часто не имеющих ни малейшего отношения к вопросам практической нравственности, поставили Сократа и Платона на тот несокрушимый пьедестал, с которого я, конечно, не попытаюсь свести почтенных стариков. Пусть они остаются на этих пьедесталах, но только повыше, подальше от нас ; пусть их идеи почитаются святынею, непонятною и непригодною для нашего ветреного и безнравственного века и поколения. Пусть их возвышенный идеализм служит предметом благоговения для немногих избранных и пусть эти избранные гонят прочь непосвященную чернь, которую так не любит фешенебельный Гораций3 и в ряды которой охотно вмешаемся мы и охотно вмешали бы нашего читателя.

Но мы не шутим : мне кажется, что книга г. Клеванова уже по выбору предмета может быть признана высоко-бесполезною и бесполезно-высокою попыткою популяризировать то, что не может и не должно быть популярно ; кто хочет писать для всей читающей публики, тот должен обработать предмет живою, самородною критикою, взяться за дело с смелыми литературными приемами, произнести свое суждение, сказать живое, задушевное слово, хотя бы о мертвом и застывшем предмете. Что же касается до пионеров общества, до специалистов, то вряд ли извлечение из Целлера будет для них особенно драгоценным приобретением. Специалисты — народ упрямый и склонный к сомнению ; они любят добираться до источников и не загребают жара чужими руками.

Диалектические тонкости, наполняющие собою большую часть книги г. Клеванова, для публики слишком тонки, бесцветны и бесцельны, слишком недоступны здравому смыслу, а для специалиста они слишком не новы. В одном только пункте г. Клеванов мог придать своему труду свежий колорит и живое биение ; он мог бы показать отношение Сократа и Платона к практической действительности, к вопросам общественной жизни, к интересам народа, отдельной личности и государства. Он мог бы остановиться на практических следствиях идеализма и взвесить трезвою критикою особенности того влияния, которое этот идеализм мог оказать на человеческую личность и на отношения между людьми в семействе и государстве. Г. Клеванов этого не сделал ; не сделал он этого потому, что над ним тяготеют два авторитета, Платон и Целлер ; чтобы обсудить как следует, с современной или просто с человеческой точки зрения, поставленные выше вопросы, надо решиться думать своим умом, а это такая смелость, до которой и теперь не всякий охотник.

Перед тенями Платона и Сократа благоговеет г. Клеванов ; от печатной буквы Целлера он отступить не решается ; при таких условиях мудрено сказать живое слово об идеализме ; мудрено, во-первых, потому, что мысли, взятые у другого, в чужих руках всегда отзываются холодною сухостью, а во-вторых, потому, что Целлер, как немецкий теоретик, рассматривает Платона, любуясь красотою и стройностью системы и не обращая внимания на степень ее внутренней состоятельности и практической пригодности. У немецких мыслителей и критиков есть один очень честный, но часто дон-кихотский прием — становиться на точку зрения противника и сражаться с ним его же оружием. Таким путем вы можете уличить его в непоследовательности, но не уличите в непрактичности, потому что практическая жизнь представляется каждому различно, смотря по его темпераменту, по его положению, по степени и по условиям его развития. Мне кажется, критик может идти по другому пути : он может не требовать от себя полной и бесстрастной объективности, не переноситься искусственно в чужое воззрение и оставаться полным человеком с живыми убеждениями, с ясно обозначенными и нимало не скрываемыми симпатиями и антипатиями. Он может представить читателю сущность разбираемых им мыслей, потом развить свои идеи, показать между теми и другими точки соприкосновения и разногласия, защитить свои положения от нападков и возражений, могущих прийти на ум читателю, и, наконец, представить самому читателю выбор между ним и предметом его рецензии.

"Du choc des opinions jaillit la verite", Из столкновения мнений рождается истина (франц.). — Ред. говорит известная поговорка, и если это изречение справедливо, то объективность не всегда может быть признана в критике великим достоинством. Трудно быть субъективнее Маколея, а между тем никто не упрекнет знаменитого историка ни в пристрастии, ни в узкой односторонности. Личности оживают под его пером и отдают полный отчет в своих поступках, в своих мыслях и побуждениях ; перед глазами читателя происходит величавый процесс, в котором живой и умный англичанин, оратор и парламентский боец, является то обвинителем, то адвокатом выводимой личности, смотря по тому, куда влечет его голос совести и личного убеждения. Кроме описываемой и разбираемой исторической личности, читатель видит перед собой образ критика, видит, как меняется выражение этого умного и подвижного лица, слышит в его дикции то сочувствие, то негодование, то иронию, то одушевление, которые возбудили бы во всяком энергическом человеке те или другие явления жизни и человеческой мысли. Излишнее увлечение может, конечно, повредить ясности взгляда, но с даровитым критиком этого случиться не может.

У кого деятельность анализирующей мысли преобладает над потребностью самостоятельного творчества, кто по темпераменту более критик, чем художник, тот даже в минуту энтузиазма не вдается в фантазерство. В эти минуты, когда полнее дышит грудь, когда живее бьется сердце, в эти минуты быстрее работает мозг, смелее и оригинальнее льются мысли, и кропотливый контроль над этой ускоренною деятельностью анализирующего ума оказывается так же бесполезен, как бесполезно труженическое шлифование лирических стихов, вылившихся из души истинного поэта в минуту искреннего волнения. Талант всегда имеет свою оригинальную физиономию, и ему трудно отрешиться от этой физиономии ; что бы он ни писал, художественное ли произведение или критическое исследование, он положит на него свою печать и не погонится за искусственным спокойствием тона и за умышленною объективностью.

Когда говорят о Платоне, то всякий развитой человек понимает, что от него нельзя требовать того, чего мы теперь потребовали бы от любого студента ; никто не думает сравнивать его даже с каким-нибудь современным обскурантом, никто не ставит ему в вину ребячество многих его политических воззрений и тенденций ; но, воля ваша, признавая его сыном своего народа и своей эпохи, мы не можем относиться с почтительною и бесстрастною вежливостью к его нравственным и политическим теориям. Предмет близок к сердцу, потому что Платон захватывает в свои исследования такие вопросы, которые постоянно на очереди и которые человечество в каждом поколении решает и перерешает по-своему.

К таким вопросам остается совершенно равнодушною только кабинетная ученость почтенного Целлера и похвальная скромность его усердного последователя г. Клеванова. В благоговении к Платону, выражающемся в книге г. Клеванова, не слышно горячего сочувствия ; г. Клеванов на каждой странице свидетельствует Платону свое почтение, но ни разу, излагая его мысли, не обнаруживает того воодушевления, с которым живой человек всегда выскажет свою задушевную мысль, свое заветное убеждение. Язык г. Клеванова везде остается гладок, ровен, методичен ; мысли медленно развиваются одна из другой ; изложение ясно, правильно, вяло и утомительно. С этой минуты я могу устранить личность г. Клеванова из моей критической статьи ; он верно следует Целлеру и передает мысли Платона, не разбирая их и не обнаруживая к ним действительного сочувствия. По общему тону изложения можно предположить, что г. Клеванов — идеалист, но дальнейшее разъяснение этого вопроса представляет так мало общего интереса, что мы предпочитаем перейти к самому Платону.

В личности этого греческого философа можно видеть на нервом плане сильное поэтическое дарование, т. е. богатую фантазию и огромное стремление к творчеству. С отзывчивостью, свойственною поэту, Платон откликнулся всею своею жизнью, всею деятельностью на самый животрепещущий интерес эпохи, воплотившийся в личности Сократа. Дело Сократа было действительно так красиво и величественно на взгляд, что им немудрено было увлечься. Человек незнатный, небогатый, неученый, невзрачный берется быть учителем нравственности для целого народа, старается влить живые соки в истощенное национальное сознание, побеждает одною непосредственною искренностью убеждений знаменитейших диалектиков своего времени, перетягивает на свою сторону всю даровитую молодежь и, наконец, падает жертвою реакции и до конца жизни сохраняет непоколебимую твердость и спокойное присутствие духа.

Смерть Сократа часто обезоруживает даже новейшую критику, готовую приступить с анатомическим ножом к диссекции его философской системы. Философия Сократа, говорят многие, хороша уже потому, что поддержала его в минуту смерти ; он своею мученическою кончиною, говорят многие, запечатлел свое учение. Этот аргумент будет иметь свою силу, если мы безусловно примем положение Сократа о том, что знать истину и делать добро — одно и то же ; но мы этой ошибки не сделаем и сумеем, конечно, отделить, область воли от области знания. Сократ умер как мужчина, потому что был мужчиною, а не потому, что его поддерживали в минуту смерти положения его философии. Одна и та же мысль производит на различных людей различное впечатление ; из одной и той же школы выходят люди с различными наклонностями и стремлениями ; человек — не пустая бутылка, в которую можно влить какую угодно жидкость. Смерть Сократа рисует только личность этого человека, не говоря ничего ни рго, ни contra его учения. Смерть Сократа доказывает, что Сократ был не фразер, но не говорит нам, что он не мог ошибиться в теории или в жизни. Факты подтверждают мое мнение о том, что честность и стойкость Сократа принадлежали его личности, а не его учению.

В числе учеников и друзей Сократа мы находим Алкивиада и Крития, главного предводителя олигархии, одного из 30-ти тиранов, — человека, которого имя по справедливости было ненавистно его современникам и согражданам. Ни Алкивиад, ни Критий не отличались ни политическою честностью, ни стойкостью убеждений, стало быть, учение Сократа оказалось несостоятельным, когда нужно было исправлять нравственность и переделывать природу человека. Но тем не менее личность Сократа не могла не зарекомендовать в глазах Платона проповедуемого им учения ; Платон увлекся личностью и сделался ее ревностным прозелитом, тем более что философия Сократа открывала широкий простор фантазии и творчеству мысли.

Поэтический гений Платона получил решительный толчок и стал творить в том направлении, которое было ему указано любимым наставником. Во всем этом еще не было большой беды, хотя, быть может, позволительно пожалеть о том, что поэт оставил светлый мир образов и картин и переселился в возвышенные, но холодные сферы отвлеченной мысли. Красота, к которой Платон стремился как художник, стала являться ему отрешенная от всякой внешней формы, или, вернее, он сам старался отрешить ее от формы, проникнуть в ее общую сущность, уловить ее в полной отвлеченности. Началось стремление к идеалу, т. е. к призраку, к галлюцинации. Богатая полнота жизни, рельефность материи, переливы линий и красок, пестрое разнообразие явлений — все, чем красна и полна наша жизнь, стало казаться Платону злом, ширмою, за. которою насильно скрыта, как красавица в заколдованном тереме,, истина мира, нетленная, неизменная, вечная красота.

Пылкая фантазия усилила эти мечты ; галлюцинация Платона дошла до того, что он верил в действительное существование идеи отдельно от явления ; идеализм сразу поднялся на такую поэтическую высоту вымысла и вместе с тем сразу дошел до такого полного отрицания самых элементарных свидетельств опыта, какого, вероятно, он не достигал никогда ни прежде, ни после Платона. Под творческою, размашистою кистью его создалась целостная, фантастически-величественная картина мира. Димиург, идеи, мировая душа, масса материи с ее тупою инерциею, звезды и светила, живущие своею жизнью и мыслящие в бесконечном пространстве, — все это создается под пером Платона, начинает жить и дышать, все это производит такое впечатление, как будто бы оно действительно существовало, и все это только потому, что Платон крепко верит в свое создание, да еще потому, что Платон — великий художник, подобный Гомеру, Данту или Мильтону.

Вся физика Платона есть чистое создание фантазии, не допускающее в слушателе тени сомнения, не опирающееся ни на одно свидетельство опыта, развивающееся само из себя и основанное на одной диалектической разработке идеи, положенной в основание. Платонизм есть религия, а не философия, и вот почему он имел такой громадный успех в мистическую эпоху падения язычества ; вот почему он сохранен и взлелеян византийскими учеными, передан Италии и Европе в эпоху Возрождения, поставлен на незыблемый пьедестал и под разными именами живет и теперь.

У кого нет самостоятельного творчества, тот примыкает к чужой фантазии и делается ее адептом. Из многих подобных фантазий фантазия Платона отличается высоким полетом мысли и смелою концепциею общей картины. Немудрено, что к его идеям примыкают с полным сочувствием многие мистики, отличающиеся развитым умом и тонким эстетическим чувством. Платон верил в создания своей фантазии ; он считал их за безусловную истину и ни разу не становился к ним в критические отношения ; одна секунда сомнения, один трезвый взгляд могли разрушить все очарование и рассеять всю яркую и великолепную галлюцинацию. Но этой роковой секунды в его жизни не было, и на всех сочинениях Платона легла печать самой фантастической и в то же время спокойной веры в непогрешимость своей мысли и в действительность вызванных ею призраков. Вера в самого себя тесно связана с умственною нетерпимостью, а умственная нетерпимость ждет только удобного случая, чтобы воздвигнуть действительное гонение на диссидентов. Пока Платон остается в сферах отвлеченной мысли или, вернее, свободного вымысла, до тех пор он является чистым поэтом. Когда он входит в область существующего, он становится доктринером.

Как вам понравится, например, понятие Платона о любви ! Он в беседе "Пиршество" определяет любовь как стремление конечных существ обессмертить и увековечить себя в постоянно новых порождениях. Первая степень любви, по мнению Платона, есть любовь к прекрасным чувственным формам ; вторая — любовь к прекрасным душам ; третья и высшая степень любви — к прекрасным наукам и, наконец, как результат и венец дела, любовь к идее, которая порождает истинное познание и истинную добродетель (стр. 128). Очень понятно, что у человека, дошедшего до этой высшей квинтэссенции любви, не должно быть места для любви к женщине ; стало быть, нравственное оскопление человечества во имя идеи должно быть конечною целью нормального развития. Вот к каким красивым результатам приводит доктринерское желание внести общую искусственно созданную идею во все живые явления и отправления жизни.

Доктринерство Платона идет вразрез с действительностью и даже с его собственным жизненным опытом. Как художник, Платон был очень восприимчив к пластической красоте ; как здоровый и сильный мужчина, развившийся под небом цветущей Греции, он не думал останавливать своих эротических стремлений, и любовь к идее не мешала ему любить направо и налево... отдавая дань эпохе и народу... Но зло было сделано ; зерно аскетизма и вражды к материи было брошено ; в эпоху Римской империи оно разрослось в учение новопифагорейцев и новоплатоников и, опираясь на Платона, принесло человечеству обильный плод добровольных заблуждений и бессмысленных самоистязаний. Кто не был поэтом подобно Платону, тот требовал от себя последовательности и страдал от разлада, существовавшего между идеею и жизнью, не понимая того, что идея берется из жизни, а не жизнь располагается по данной программе. Для такого человека являлась необходимость бороться с самим собою, и лучшие силы несчастного идеалиста уходили на бесплодную нравственную гимнастику, на отчаянную ломку, на искоренение страстей, на сглаживание самых своеобразных и жизненных черт своей физиономии. Такого рода идеализм тяготел над Рудиными и Чулкатуриными4 прошлого поколения ; он породил наших грызунов и гамлетиков, людей с ограниченными умственными средствами и с бесконечными стремлениями. Смешно выводить этих господ от Платона, но можно заметить, что эти дряблые и хилые личности страдают именно тою болезнью, которую Платон воспел в своих философских творениях как лучшую принадлежность человечества и как единственное отличие человека от животного.

Доктринерство Платона проходит чрез все его нравственное учение. Платон здесь, как и в своей физике, не смотрит на то, что дает жизнь ; он не изучает естественных стремлений человеческой природы, да и к чему изучать ? Абсолютная истина, в существование которой всею душою верит поэт-мыслитель, находится не в явлении, а где-то вне его, высоко и далеко, в таких сферах, куда может залететь пылкое воображение, но куда не поведет критическое исследование, основанное на изучении фактов. Платон считает себя полным обладателем этой драгоценной, хотя и невесомой истины ; он утверждает, правда, что "душе в здешней жизни невозможно достигнуть вполне чистого воззрения на истину" (стр. 141) ; но это положение вовсе не ведет к тем следствиям, каких можно было от него ожидать ; видно, что оно не проникает особенно глубоко в сознание Платона ; Платон допускает то обстоятельство, что смерть может открыть его духу более обширный мир знаний, но не видно, чтобы он сознавал неудовлетворительность своего наличного капитала ; не видно, чтобы он сомневался в верности своих идей ; то, что он знает или создает творческою фантазиею, кажется ему безусловно верным и не допускает над собою никакого контроля. Вследствие этого Платон говорит в своей нравственной философии : должно думать так-то, поступать так-то, стремиться к тому-то. Эти приказания отдаются человечеству с высоты философской мысли, не допускают ни комментариев, ни возражений и требуют себе безусловного повиновения. Черты народного характера, коренные свойства человеческой природы возмущаются против этих указов Платона, но это нисколько не смущает гордого мыслителя, упоенного созерцанием своих творений.

Все, что не согласно с его инструкциями, признается ложным, случайным, незаконным, препятствующим общему благу всего человечества. А кто же, спросите вы, создал это понятие общего блага ? Генерал-от-философии Платон, отвечу я, — и бедное человечество, опекаемое его неусыпными трудами, лишено дайте права голоса в таком деле, которое называется его общим благом. Добро, по словам Платона, должно быть предметом всякой человеческой деятельности ; к добру должен стремиться каждый человек, потому что обладание добром составляет собою благополучие.

Добро, или благо, — понятие чрезвычайно широкое и способное расширяться до бесконечности ; для голодного кусок хлеба есть высшее благо, для влюбленного — благосклонный взгляд любимой женщины, для служащего человека — внимание начальника, повышение в чине и орден в петличку, для поэта — минута творчества и т. д. и т. д. И все эти господа правы с своей точки зрения ; и если мы отнесемся иронически ко многим людским стремлениям и в то же время с уважением упомянем о других, то мы сделаем это только потому, что сами стоим ближе к одним и можем их лучше понимать и полнее им сочувствовать. Если один гастроном любит пить за обедом херес, а другой портвейн, то, вероятно, в целом мире не найдется такого критика, который мог бы доказать ясно и осязательно, что один из двух любителей прав, а другой ошибается. По логическому закону надо допустить, что предпочтение г. А к хересу, а г. Б к портвейну происходит или от физиологической причины, т. е. от особенностей неба, гортани или желудка, или от исторической причины, т. е. от приобретенной привычки, Пристрастие г. А к хересу, а г. Б к портвейну может подвергнуть того и другого разным неприятностям и испытаниям. Если г. А попадет в общество любителей портвейна, то, при неумении нашего общества уважать чужое мнение, вкус его найдут странным, быть может даже испорченным ; вокруг него будут пожимать плечами, на него будут смотреть удивленными глазами ; далее, если г. А попадает в какой-нибудь маленький уездный городок, в котором нет порядочного хереса, то ему будет предстоять печальная альтернатива : отказаться от любимого напитка и приняться за другое вино или остаться верным самому себе и с несокрушимою твердостью переносить лишение. Находясь в положении г. А, одни пошли бы по одному пути, другие по другому, и мне кажется, можно выразить предположение, что ни тех, ни других не осудило и не прославило бы общественное мнение. Но вот в чем беда : когда надо судить о хересе и портвейне, мы остаемся спокойными, хладнокровными, мы рассуждаем просто, здраво и довольно искусно, хотя часто бессознательно, владеем диалектическим оружием ; но когда заходит речь о высоких предметах, тогда мы сейчас же принимаем постную физиономию, становимся на ходули и начинаем говорить высоким слогом, согласно с эстетическими требованиями прошлого столетия. Мы позволяем нашему ближнему иметь свой вкус в отношении к закуске и десерту, но беда ему будет, если он выразит самостоятельное мнение о нравственности, и еще более беда, чуть не побиение камнями, или Камнем,6 если он проведет свои идеи в жизнь, даже в своем домашнем быту. Если взвесить дело простым здравым смыслом, то мы имеем право требовать от нашего соседа только того, чтобы он не вредил нашей особе материальным насилием, чтобы он не портил умышленно нашей собственности и чтобы он не присвоивал ее себе мошенническими проделками.

Рассуждать о его поведении вне этих трех случаев мы, конечно, имеем полное право, потому что, сколько мне кажется, нет той вещи в мире, которую нельзя было бы взять предметом разговора или критического анализа. Но, рассуждая таким образом о личности и поведении нашего соседа, мы должны помнить, если желаем быть логичны, что наши суждения о его нравственности настолько же имеют безусловное значение, насколько имеет его, например, мнение о том, что брюнетки красивее блондинок или наоборот. Ведь пора же, наконец, понять, господа, что общий идеал так же мало может предъявить прав на существование, как общие очки или общие сапоги, сшитые по одной мерке и на одну колодку. Если вы станете носить чужие очки, вы испортите глаза, если пройдете верст пять в чужих сапогах, вы в кровь изотрете ноги, если вы навяжете себе на спину котомку чужих убеждений, вы изнеможете под этою неестественною обузою ; вы выбьетесь из сил, поправляя и привязывая ее к себе покрепче, а кончится все-таки тем, что котомка отвалится и пропадет где-нибудь на пыльной дороге, но воротить потраченные силы часто бывает очень мудрено, воротить потерянное время всегда невозможно, и свежесть первой молодости, доверие к самому себе почти всегда отрывается вместе с котомкою идеала и вместе с нею заваливается в дорожной пыли.

Надо же, наконец, понять, что идеал не есть даже отвлеченное понятие, а просто сколок с другой личности ; всякий идеал имеет своего автора, как всякая народная песня имеет не только родину, но даже и составителя. Добраться до имени того и другого всегда бывает очень трудно и в большей части случаев совершенно невозможно ; но, составляя нравственный портрет одного лица, — портрет иногда польщенный, иногда просто обесцвеченный, — идеал годится только для того, с кого он снят, или для лет ! людей, которые совершенно подходят к нему по темпераменту, по внешнему положению и по внутренним силам. Но трудно найти двух людей, совершенно сходных лицом ; полное же нравственное сходство двух самостоятельно развившихся личностей составляет такое редкое явление, какого, кажется, и не встретишь во всей истории человечества ; есть много бесцветных и безличных субъектов, задавленных какими-нибудь внешними обстоятельствами, пригнанных на одну колодку общественною дисциплиною или отшлифованных на один образец тираническими законами моды и этикета ; посмотришь на них, — они все покажутся похожими между собою и лицом, и голосом, и манерами ; всякая оригинальность, выражающаяся в образе жизни, в прическе, в одежде, кажется в подобном обществе дерзостью, нарушением закона, оскорблением нравственности. Живой человек с сожалением посмотрит на такое общество ; зачем, подумает он, эти господа добровольно поддерживают придуманные законы, от которых каждому отдельному лицу приходится терпеть лишения ? Этот вопрос, вероятно, кажется вам здравым, а между тем все эти господа, стесняющие свою личную свободу во имя придуманных или наследованных законов, все до последнего — идеалисты, хотя, конечно, многие из них и не слыхали никогда этого слова.

Наше светское общество, наш beau monde битком набиты идеалистами, сознательно и бессознательно стремящимися к отвлеченному совершенству. Un jeune homme comme il faut, une jeune personne charmante Благовоспитанный молодой человек, очаровательная девица (франц.). — Ред. — эти два почетные титула, которыми награждает общество за усердное исполнение его устава, составляют в то же время заглавие двух идеалов, к которым, смотря по различию полов, стремится множество молодых людей, одаренных свежими силами и задатками развития. Эти молодые люди гибнут в нравственном отношении, сохнут и мельчают, оттого что стараются во имя идеала уничтожить свою личность или те зародыши, из которых, при благоприятных условиях, могла бы развиться самостоятельная индивидуальность. Множество браков по расчету, множество проделок сомнительного свойства, множество дуэлей делаются не для удовлетворения той или другой страсти, а во имя идеала или из страха перед общественным мнением, стоящего у подножия воздвигнутого им кумира. "Это принято", "это не принято" — вот те слова, которыми в большей части случаев решаются житейские вопросы ; редко случается слышать энергическое и честное слово : "я так хочу" или "не хочу", а между тем каждый имеет разумное право произнести это слово, когда дело идет о нем и об его личных интересах. Принято и не принято значит другими словами согласно и не согласно с модным идеалом ; следовательно, идеализм тяготеет над обществом и, сковывая индивидуальные силы, препятствует разумному и всестороннему развитию.

Отвергая общий идеал, я не думаю отвергать необходимость и законность самосовершенствования. Я не считаю стремление к совершенству обязанностью человека. Сказать, что это обязанность, так же смешно, как сказать, что человек обязан дышать и принимать пищу, расти кверху и толстеть в ширину. Самосовершенствование делается так же естественно и непроизвольно, как совершаются процессы дыхания, кровообращения и пищеварения. Чем бы вы ни занимались, вы с каждым днем приобретаете большую техническую ловкость, больший навык и опытность. Это делается совершенно бессознательно и помимо вашего желания, и это правило может быть применено не только к какому-нибудь ремеслу, но и к жизни. Все мы, несмотря на различие состояния, образования и положения в обществе, живем мыслью и чувствами, хотя деятельность нашей мысли тратится на самые разнородные интересы и хотя деятельность наших чувств возбуждается самыми разнокалиберными предметами. Все мы воспринимаем и переработываем впечатления, и чем больше мы живем, тем большую техническую ловкость мы приобретаем в этом занятии. Существование житейской опытности не подлежит сомнению ; ее признают и уважают грамотный и неграмотный, образованный европеец и австралийский дикарь ; эта опытность есть результат самосовершенствования ; процесс ее приобретения есть процесс бессознательного, чисто растительного умственного развития ; этот процесс может встретить себе случайное содействие или случайное препятствие в окружающей обстановке, точно так же как процесс пищеварения может быть нарушен нездоровою пищею или восстановлен моционом и воздержанием.

Наблюдения над природою человека, приведенные в систему и составившие собою собирательную науку, медицину, указывают на те предметы и на те отправления, которые вредят человеческому организму или приносят ему пользу. Сообразуясь с предписаниями науки, человек может вести правильный образ жизни, сберегающий его силы и содействующий его физическому благосостоянию. Но ни один порядочный медик не предпишет всем своим пациентам общую гигиену ; он непременно изучит сначала темперамент каждого и потом расположит СБОИ предписания, сообразуясь с собранными материалами. В образованном обществе люди вообще больше думают о себе, нежели в простом народе, отчасти потому, что на это представляется больше средств и досуга, отчасти потому, что образование развивает и укрепляет самосознание.

Образованный класс более простого народа заботится о своем здоровье, поддерживает его искусственными средствами и разными предосторожностями старается предотвратить могущее произойти расстройство. Точно такие же гигиенические меры по отношению к своему умственному развитию и нравственному совершенствованию принимает человек, сознавший в себе умственную "личность и заботящийся о нормальности своих интеллектуальных отправлений. Положим, я сознал в себе стремление и способность к научным занятиям и, следуя внутреннему побуждению, принимаюсь читать и изучать историков и мыслителей. Не поставлю же я себе, подобно Берсеневу,6 идеалом Т. Н. Грановского или П. Н. Кудрявцева. Не стану же я подражать ни Маколею, ни Нибуру, ни Тьерри, ни Гизо, как бы велико ни было мое уважение к этим передовым представителям человеческой мысли. Я себе не поставлю впереди никакой цели, не задамся никакою предвзятою идеею ; я не знаю, к каким результатам я приду, и меня вовсе не занимает вопрос о том, что я сделаю в жизни ; меня занимает самый процесс делания, я вижу, что никому не мешаю своей деятельностью, и на этом основании считаю себя правым перед собою и перед целым миром ; я работаю и стараюсь облегчить себе труд или (что то же самое) вынести из каждого своего усилия возможно большее количество наслаждения ; это, по моему мнению, альфа и омега всякой разумной человеческой деятельности. Процесс умственного развития и нравственного совершенствования допускает некоторые гигиенические приемы, но, конечно, одни и те же приемы не могут быть применены даже к двум неделимым. Эти приемы состоят, конечно, не в том, чтобы пригонять личность к известному образцу ; основанные на изучении самого неделимого, эти приемы клонятся только к тому, чтобы дать больше простора и разгула индивидуальным силам и стремлениям.

Эмансипировать собственную личность не так просто и легко, как кажется ; в нас много умственных предубеждений, много нравственной робости, мешающей нам свободно желать, мыслить и действовать ; мы сами добровольно стесняем себя собственным влиянием на свою личность ; чтобы избегнуть такого влияния, чтобы жить своим умом в свое удовольствие, надо значительное количество естественной или выработанной силы, а чтобы выработать эту силу, надо, может быть, пройти целый курс нравственной гигиены, который кончится не тем, что человек приблизится к идеалу, а тем, что он сделается личностью, получит разумное право и сознает блаженную необходимость быть самим собою. — Я стану избегать вредного для меня общества пустых людей по тому же побуждению, по которому с простуженными зубами не подойду к открытому окну, но я нисколько не возведу этого себе в добродетель и не найду нужным, чтобы другие подражали моему примеру. Надеюсь, что я достаточно оттенил различие, существующее между стремлением к идеалу и процессом самосовершенствования. Вероятно, я не сказал ничего нового, но полагаю, что всякое самостоятельное убеждение имеет право выразиться в слове, хотя бы сотни людей исповедывали его в продолжение десятков и сотен лет. Кроме того, вопрос об идеализме живет и будет жить до тех пор, пока будут существовать мистические теории и неосуществимые стремления ; стало быть, разъяснение этого вопроса, как бы ни было оно слабо и поверхностно, теперь еще не может быть излишним и несвоевременным.

Возвращаюсь к нравственной философии Платона. Как я уже говорил выше, добро, по мнению Платона, должно быть для человечества предметом деятельности и источником высших наслаждений. Понятие добра существует у него как абсолютная идея и не приводится ни в малейшую зависимость от личности и положения понимающего субъекта. Что это самостоятельное, абсолютное понятие добра на самом деле есть произведение мозга Платона, это, кажется, не требует доказательства ; человек мыслит только своим мозгом, точно так же как он варит пищу только своим желудком и дышит только своими легкими. Любопытно заметить, что Платон, ставящий служение добру в непременную обязанность всему человечеству, сам не вполне выяснил себе свои собственные представления о сущности и физиономии этого добра. В своих беседах "Теэтет" и "Федон" и в трактате о государстве Платон смотрит на все чувственные явления — как на зло, на наше тело — как на враждебное начало, на нашу жизнь — как на время заточения в глубоком и мрачном вертепе. Смерть представляется минутою освобождения, так что при этом воззрении остается только непонятным, почему Платон не ускорил для себя этой вожделенной минуты, почему он в теорий не оправдал самоубийства и почему он воспел благость Димиурга, виновника нашего заточения и всех связанных с ним зол и страданий.

В других беседах Платона, например в "Филебе", высшее добро определяется как полное примирение чувственного начала с духовным, как гармоническое слияние того и другого, и средствами произвести это слияние почитаются изящные искусства и в особенности музыка. В враждебном отношении Платона к чувственному миру видно усилие могучего ума оторваться от родимой почвы, которая его вскормила и возрастила. Поэт-мыслитель хочет отрешиться от народного характера, от колорита окружающей действительности, от своей собственной плоти и крови. Грек, гражданин свободного города, здоровый и красивый мужчина, к которому по первому призыву соберутся на роскошный пир друзья и гетеры, старается во что бы то ни стало доказать себе, что в этом мире все — зло : и полная чаша вина, и жгучая ласка красивой женщины, и аромат цветов, и звуки лиры, и звучный гекзаметр, и даже дружба, которая, но мнению греков, была выше и чище любви. Эти усилия доказать себе и другим то, против чего говорит свидетельство пяти чувств, не вызваны никакой действительною причиною и потому решительно не носят на себе печати искреннего воодушевления.

Романтизм возникает обыкновенно в эпоху бедствий и страданий, когда человеку нужно где-нибудь забыться, на чем-нибудь отвести душу ; я несчастлив здесь, мне здесь душно, тяжело, больно дышать, так я успокоюсь по крайней мере в той вечно-светлой, вечно-тихой и теплой атмосфере, которую создаст мое воображение и куда не проникнут ни горе, ни заботы, ни стоны страдальцев. Романтизм искренний, вызванный самою почвою, зарождается в эпоху Римской империи и развивается с бешенною силою в средние века ; отрицание доходит до ужасающих размеров ; пропадает всякая вера в благородные стороны и побуждения человеческой природы, и вместо этой здоровой веры в действительность доходит до степени галлюцинации вера в действительное существование и недостижимое совершенство призрачного, заоблачного мира, фантазии.

Сенека, Тацит, Марк Аврелий в своих сочинениях выражают с полною искренностью и с замечательною силою момент грусти, негодования против настоящего и полного сомнения в будущем. Новоплатоники, эссеяне и египетские терапевты, средневековые рыцари, монахи и отчасти трубадуры воплощают в себе момент романтического стремления оторваться от действительности и унестись в лучший, сверхчувственный мир. У всех этих господ романтизм был потребностью души ; в Риме после Августа порядочному человеку невозможно было жить полною жизнью ; каждый день совершались самые отвратительные злодеяния : предательства, доносы, пытки, казни, игры гладиаторов, истязания рабов, апофеозы разных нравственных уродов и кретинов — все это поневоле должно было ожесточить самого добродушного оптимиста. Мыслящим людям того времени оставались только две дороги : или удариться в самый широкий разгул чувственности, или дать полную свободу своему воображению, утешаться его светлыми созданиями и во имя этих созданий вступить в открытую вражду со всею действительностью, начиная с собственного тела. По первому пути пошли эпикурейцы, По второму между прочими — новоплатоники. Люди с трезвым критическим умом не могли верить в создания собственной фантазии и предпочитали, за неимением лучшего, грубые, но действительные наслаждения более тонким, но совершенно призрачным утешениям. Эпикуреизм и новоплатонизм, разгул чувственности и умерщвление плоти вызваны одною историческою причиною.

Идти путем средины, т. е. проводить в жизнь теоретические убеждения и черпать свои идеи из житейского опыта, сделалось невозможным, потому что жизнь располагалась по воле немногих личностей и делалась жертвою случайности и произвола ; тогда явились две крайности ; одни совершенно отказались от идеи и стали искать наслаждения в физических отправлениях жизненного процесса ; другие совершенно отказались от жизни и стали любоваться построениями своего мозга. Оба направления должны быть оправданы как непроизвольные и естественные отклонения от обыкновенного порядка вещей. Но если мы перенесемся к эпохе Платона, то трудно будет себе представить, что могло вызвать с его стороны враждебные отношения к физическому миру явлений. Ни нравственное, ни политическое состояние Греции во время Пелопоннесской войны и после ее окончания не было до такой степени плохо, чтобы привести мыслителя в отчаяние и вызвать с его стороны безусловное осуждение. Многие стороны греческого быта, например рабство и известного рода разврат, могли бы возмутить человека нашей эпохи, но Платон не относился к ним строго и не понимал их отвратительности. Рабы остаются рабами в его идеальном государстве, а разврат он идеализирует, видя в нем эстетическое стремление и набрасывая покрывало на физические последствия...

Платон, как известно, составил проект идеального государственного устройства и, кажется, старался даже осуществить свой политический идеал в Сиракузах, в Сицилии. Из этого следует заключение, что он верил в возможность земного счастия и что существующие в наличности материалы не казались ему настолько негодными, чтобы из них было невозможно построить прочное и красивое здание. Как же после этого понимать враждебное отношение Платона к чувственному миру ? Мне кажется, его должно понимать только как теоретический вывод Платоновой мысли, которому не сочувствовала и на который даже не обращала внимания живая человеческая природа поэта-мыслителя. Все скверно в материальной жизни, говорит доктрина Платона ; напротив, все прекрасно и способно сделаться еще лучше, возражает его поэтическое чувство, и этот голос непосредственного чувства поддерживается примером его собственной жизни, светлым колоритом его фантазий и чувственною яркостью самых, невидимому, отвлеченных его представлений. Поэт-мыслитель постоянно ищет образа и воплощает свои идеи в формы, заимствованные из мира материи ; этим самым он показывает, что этот мир вовсе не внушает ему отвращения и что великая идея не оскверняется от соприкосновения с чувственным явлением. Но Платону было необходимо указать на источник и возможность зла ; это такой вопрос, которого не обойдешь ни в какой философской системе, ни в каком поэтическом миросозерцании. Приписать зло воле Димиурга было мудрено ; против подобной мысли возмущалась и здравая логика и эстетическое чувство Платона.

Навязать доброму и мудрому существу все гадости и, несовершенства человеческой жизни значило уничтожить возможность его существования и перевернуть вверх дном всю красивую систему Платонова мироздания. Олицетворить зло в отдельном понятии, создать идею зла и противопоставить ее идее добра было также невозможно. Это подало бы повод к неисчислимым и неразрешимым вопросам и противоречиям. Если зло вечно, то, стало быть, оно естественно, а если оно естественно, то оно не есть зло. Если Димиург воплощает в себе идею могущества и отличается самыми благими стремлениями, то он хочет и должен истребить зло, а если он не истребляет его, то, стало быть, он не в силах сделать этого. Чтобы избежать подобных противоречий, Платон обращается к материи и путем диалектических доводов доказывает, что она-то есть невольная и бессознательная причина зла. Принужденный признать инертное могущество и вечность материи, существующей помимо воли Димнурга и только получающей от него свою форму, Платон доходит до теоретического убеждения, что зло есть свойство материи. Создавая какое-нибудь существо, Димиург кладет на материю печать известной идеи, но материя слишком груба, чтобы воспринять этот отпечаток в полной ясности и чистоте ; материал сопротивляется руке художника, и это невольное сопротивление даже олицетворяется у Платона под именем неразумной мировой души ; в этом сопротивлении и лежит начало зла.

Из этого видно, что пессимизм Платона не вытек живою струею из его непосредственного чувства и не был вызван обстоятельствами и обстановкою его жизни, а выработан путем умозаключений и никогда не проникал глубоко в его личность. Противоречие, в которое впадает Платон, развивая почти рядом два, чуть не диаметрально противоположные, миросозерцания, открывает нам одну из симпатичнейших сторон его личности. Это противоречие ясно показывает, что доктринер не мог победить в Платоне поэта и человека и что живые инстинкты и живые симпатии его души вылились наружу, не стесняясь мертвою буквою писаной системы. Но между тем доктрина развивается своим чередом ; Платон как мыслитель выводит крайние следствия своей философской системы, а Платон как человек и жизнью и словом протестует против порождений своей собственной мысли. Впечатлительный, изменчивый и подвижный, как истинный поэт, он противоречит самому себе и сам того не замечает, сам не думает о том, чтобы как-нибудь сблизить и примирить два противоположные воззрения.

Обращаясь так нецеремонно с собственными теориями, Платон не допускает подобной свободы для других ; его возмущают существующие непоследовательности и уклонения от разумности в сфере частной и государственной жизни. Не будучи в состоянии внести строгое единство даже в мир собственной мысли, он хочет подчинить неизменным законам все явления человеческой жизни, водворить строгую правильность и разумность во все отношения между людьми в семействе и в государстве. На место живого развития жизни он хочет поставить неизменное и неподвижное создание своей творческой мысли. Трактат Платона о государстве не есть произведение свободной фантазии, не есть красивая игрушка, которой житейскую бесполезность и неприменимость сознавал бы сам творец. Это почти проект, и любимою мыслью Платона было привести его в исполнение. Перестроить общество на новый лад, заставить целый народ жить не так, как он привык и как ему хочется, атак, как, по моему убеждению, ему должно быть полезно, — это, конечно, такая задача, за которую теперь не взялся бы ни один здравомыслящий человек. Во время Платона такая задача была, вероятно, так же неисполнима, как и теперь, но на вид она должна была казаться гораздо легче уже потому, что греческая народность была разбита на множество мелких государств и что оратор, стоя на площади в Афинах, мог говорить чуть не с целою национальностью.

Сословие свободных и полноправных граждан было очень ограничено в сравнении с целым народонаселением ; это сословие одно имело возможность изменять по своему благоусмотрению физиономию государства, а умами этого сословия действительно мог управлять любимый оратор или писатель. Это обстоятельство, конечно, не могло повести к тому, чтобы законы и учреждения, придуманные одним лицом и не воспитанные самою почвою, могли остановить поток исторической жизни или дать ему произвольное направление ; но оно могло по крайней мере внушить Платону обманчивые надежды ; оно могло уверить его в возможности составлять и прикладывать к делу проекты государственного устройства.

Мы до сих пор видели Платона как поэта, как доктринера ; не разделяя его фантастических бредней, мы принуждены были признавать в его созданиях много искреннего воодушевления, много смелости и силы воображения ; не сочувствуя его нравственным принципам, мы не могли отказать им во внутренней стройности и последовательности. Этой последовательности не повредила даже двойственность его воззрений на материю и ее отношения к человеческому духу ; как мыслитель, задавшийся известною идеею, Платон смело дошел до крайних выводов ; как живой человек, он пошел совершенно другою дорогою и доказал, таким образом, в одно и то же время силу своей творческой мысли, крепость своей физической природы и невозможность втиснуть жизнь в узкие рамки теории.

Словом, в конце концов можно вывести заключение, что Платон имеет несомненные права на наше уважение как сильный ум и замечательный талант. Колоссальные ошибки этого таланта в области отвлеченной мысли происходят не от слабости мысли, не от близорукости, не от робости ума, а от преобладания поэтического элемента, от сознательного презрения к свидетельствам опыта, от самонадеянного свойственного сильным умам стремления вынести истину из глубины творческого духа, вместо того чтобы рассмотреть и изучить ее в единичных явлениях. Несмотря на свои ошибки, несмотря на полную несостоятельность своей системы, Платон может быть назван по всей справедливости родоначальником идеалистов.

Составляет ли это обстоятельство важную заслугу пред лицом человечества — это, конечно, такой вопрос, на который ответят различно представители различных направлений в области отвлеченной мысли ; но как бы ни был решен этот вопрос, все-таки никто не откажет Платону в почетном месте в истории науки. Есть такие гениальные ошибки, которые оказывают возбудительное влияние на умы целых поколений ; сначала увлекаются ими, потом к ним становятся в критические отношения ; это увлечение и эта критика долгое время служат школою для человечества, причиною умственной борьбы, поводом к развитию сил, руководящим и окрашивающим началом в исторических движениях и переворотах. Но Платон не остановился в области чистого мышления и не понял того, что, пренебрегая опытом и единичными явлениями, нельзя понимать истинного смысла исторической и государственной жизни. Он взялся за решение практических вопросов, не умея их даже поставить как следует ; его попытки в этом роде до такой степени слабы и несостоятельны, что они распадаются в прах от самого легкого прикосновения критики ; в этих попытках нет ни разумной любви к человечеству, ни уважения к отдельной личности, ни художественной стройности, ни единства цели, ни нравственной высоты идеала.

Представьте себе причудливое и некрасивое здание, с арками, фронтонами, портиками, бельведерами и колоннадами, не имеющими никакого практического назначения, и вы получите понятие о том впечатлении, которое производят на читателя трактаты Платона о государстве и о законах. "Первая цель государства, по мнению Платона, сделать граждан добродетельными, обеспечить вещественное и нравственное благосостояние всех и каждого" (стр. 223). Новые исследователи, например Вильгельм Гумбольдт ("Ideen zu einem Versuch die Grenzen der Wirksamkeit des Staats zu bestimmen" "Мысли к опыту определения границ деятельности государства" (нем.). — Ред.), смотрят на дело иначе и определяют государство как охранительное учреждение, избавляющее отдельную личность от оскорблений и нападков со стороны внешних и внутренних врагов. Этим определением они избавляют взрослого гражданина от своеобразной и непрошенной опеки, которая в продолжение всей жизни тяготеет над ним в государстве Платона. Оставляя в стороне неверность основного взгляда, мы увидим, что даже та цель, которою задается Платон, не может быть достигнута теми средствами и приемами, которые предлагаются в его трактатах. Граждане должны быть добродетельны, а между тем Платон предписывает им такие оскорбительные стеснения, против которых возмущается нравственное и эстетическое чувство ; уму читателя представляется такая дилемма : или граждане, как порядочные люди, не вынесут этого стеснения, и тогда все учреждения Платона пойдут прахом ; или они подчинятся этим стеснениям и, систематически развращенные ими, потеряют способность быть добродетельными. Добродетель, даже как понимает ее Платон, и соблюдение законов в его идеальном государстве составляют два несовместимые начала. Мудрость, мужество, самообладание и справедливость представляются четырьмя главными добродетелями в нравственной философии Платона. Спрашивается, которая из этих четырех добродетелей отнимает у человека право свободной критики и приводит к безусловному повиновению ? Если же ни одна из этих добродетелей не пригодна для послушных граждан идеального государства, то это значит, что Платон отделяет идеал человека от идеала гражданина.

Многие мыслители древности, между прочими и Аристотель в своей "Политике", говорят, что добродетель доступна только полноправным гражданам и не существует ни для раба, ни для ремесленника, ни для женщины. Но Платон, подчиняя всех граждан своего государства неестественным и оскорбительным стеснениям, идет гораздо дальше. Он дает обществу такое устройство, которое самым фактом своего существования делает невозможным не только осуществление идеала, но даже стремление к нему. Со стороны мыслителя, по понятиям которого вне идеала нет спасения, такого рода распоряжения должны показаться чрезвычайно оригинальными. Если идеал человека неосуществим даже теоретически в гражданском обществе, то из этого следует заключение, что человеку следует жить и развиваться вне общества или же что пресловутый идеал есть бесполезная игрушка праздного воображения. Ни то, ни другое заключение не понравилось бы Платону, но устранить оба заключения можно, только отказавшись от утопической теории или перестроив идеал.

В государстве Платона есть чиновники, воины, ремесленники, торговцы, рабы и самки, но людей нет и не должно быть. Каждая отдельная личность есть известной формы и величины винт, шестерня или колесо в государственном механизме ; кроме этой служебной должности, он ни в каком кругу не имеет никакого значения ; он не сын, не брат, не муж, не отец, не друг и не любовник. С минуты рождения его отрывают от груди матери и помещают в воспитательный дом ; его не показывают родителям в продолжение нескольких лет, и его происхождение умышленно забывается ; его воспитывают наравне со всеми детьми его возраста, и он, как только начинает помнить и сознавать себя, чувствует, что он — казенная собственность, не связанная ни с кем и ни с чем в окружающем его мире. Он вырастает и получает известную должность ; его делают воином, и военные упражнения становятся главным его занятием и развлечением ; в эти упражнения он, как хороший гражданин, обязан влагать те остатки энергии и души, которых не успело засушить школьное воспитание. Когда у него появляется борода и развивается мужская сила, его осматривает и свидетельствует особый сановник и потом приводит к нему молодую девушку, которая, до его убеждению, годится ему в жены. Приплод идет на пользу общества, и с ним поступают точно так же, как поступали с его родителями. Когда мужчина становится стариком, его делают гражданским чиновником и определяют в одно из существующих ведомств ; он становится судьею, казначеем или воспитателем юношества, смотря по тому, на что его найдут годным. Занятие торговлею или ремеслом считается унизительным для полноправного гражданина и запрещено законами.

Внешние формы, в которые должны воплотиться эти политические убеждения, едва набросаны в сочинениях Платона. Он считает нужным, чтобы во главе государства стояли достойнейшие и мудрейшие, но ему решительно все равно, будет ли там один мудрейший или несколько мудрейших.

Демократическая форма правления ему противна как аристократу по рождению и как человеку, считающему себя неизмеримо выше массы по умственным силам и по нравственному достоинству. Вот несколько выписок из книги г. Клеванова, в которых эта сторона теории Платона очерчена довольно ясно. "Относительно вопроса : правительство должно ли быть основано на согласии народа или действовать на него силою, Платон прямо высказывает убеждение, что если нужно согласие масс народа, то никакие самые благоразумные учреждения не могут быть никогда приведены в действие. Сознающий свои обязанности правитель должен поступать с зависящими от него людьми как благоразумный врач ; не спрашиваясь их согласия, волею-неволею должен давать он им горькое, но полезное лекарство" (стр. 225).

"Далее Платон говорит, что неблагоразумно было бы мудрого правителя стеснять законами" (стр. 225). "Вообще Платон приходит к решительному убеждению, что массы народа неспособны управлять сами собою и что невозможно требовать, чтобы им когда-нибудь было доступно и понятно истинное искусство управления" (стр. 226). "Но Платон, имея самое невыгодное понятие о степени нравственного развития масс народных, не мог допустить, чтобы большинство людей подвластных терпеливо и с покорностью сносило власть мудрецов ; а потому Платон должен был вооружить своих правителей-философов такою властью, которой было бы достаточно для приведения в исполнение их распоряжений ; вследствие этого они должны были иметь всегда под руками достаточное число деятельных и способных исполнителей. Таким образом уяснилась для Платона потребность в отдельном сословии воинов, которое должно иметь целью своей деятельности не столько защиту государства извне, сколько поддержание внутри него порядка и общественного спокойствия" (стр. 229). "А потому Платон в своем трактате о государстве, запрещая ложь частному человеку, допускает обман как средство управления в руках властителей" (стр. 218).

Эти выписки прямо показывают, что, по понятиям Платона, со стороны правителей не существует обязанности в отношении к управляемым личностям ; обман, насилие, произвол допускаются как средства управления. Законы нравственности, существующие для частных лиц, теряют обязательную силу для государственных деятелей. Они должны быть мудрыми, но право судить о степени их мудрости отнимается у наиболее заинтересованных личностей и предоставляется, кажется, одному Димиургу. С одной стороны, произвол имеет только те границы, на которых он сам заблагорассудит остановиться. С другой стороны, покорность не имеет никаких пределов. Если она начинает ослабевать, ее следует подкреплять искусственными средствами, нравственными или физическими, слабыми или сильными, смотря по комплекции пациента и по благоусмотрению врача. Устранение вредных влияний должно играть важную роль в курсе воспитания или лечения, которому должны подвергаться граждане идеального государства. Гомер изгоняется как безнравственный сказочник. Мифы пересочиняются и пропитываются высокими идеями. Статуи Аполлона и Афродиты в интересах приличия прикрываются костюмом. Чтобы соседние народы не могли вводить в соблазн граждан идеального государства, сношения с иностранными землями должны быть по возможности затруднены и ограничены : "Путешествия за границу дозволены только людям зрелого возраста, и притом не иначе, как или для собственного образования, или для государственных целей. По возвращении граждане должны подвергаться испытанию, не принесли ли они с собою вредных убеждений" (стр. 267). Разбирать подобные положения бесполезно ; они сами говорят за себя очень громко и красноречиво.

Позволю себе заметить, что, к чести человечества, дух политических идей Платона никогда не пытался завоевать себе место в действительности. Сумасброднейшие деспоты — Ксеркс персидский, Калигула и Домициан — никогда не пробовали почерком пера уничтожить семейство и поставить свой народ на степень конского завода. К счастью для своих подданных, эти господа не были философами ; они казнили людей для препровождения времени, но по крайней мере они не реформировали человечества и не старались систематически развратить своих сограждан. Просвещенные и умные деспоты вроде Людовика XI, Тиверия и Фердинанда Католического оказывали на своих подданных сознательное влияние, но их проекты и отдаленнейшие мечты никогда не достигали того величия и той смелости, которыми отличаются идеи Платона. Стремления у них были общие ; но, увлекаясь поэтическим гением, Платон проводит эти стремления с беспримерною силою ; злейшим врагом этих стремлений был могучий дух критики и сомнения, элемент свободного мышления и личной оригинальности, и этот элемент ненавистен Платону ; нравственною опорою им служила вывеска народного блага, и этою же вывескою пользуется Платон ; материальною поддержкою их было войско, и эта же самая сила имеет важное место в государстве Платона. Эти правители, подобно мудрецам идеального государства, считали себя достойнейшими и лучшими из своих сограждан людьми, призванными быть воспитателями и врачами неразвившегося и нравственно больного человечества. Римские пытки и казни, испанская инквизиция, походы против альбигойцев, клетка кардинала La Balue,9 костер Гуса, Варфоломеевская ночь, Бастилия и проч. и проч. могут быть названы горькими, но полезными лекарствами, которые в разные времена и в разных дозах врачи человечества давали своим пациентам волею-неволею, не спрашиваясь их согласия. Принцип, проведенный Платоном в его трактатах о государстве и о законах, небезызвестен новейшей европейской цивилизации.

1861 10 апреля.

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые опубликована в журнале "Русское слово" за 1861 г., кн. 4 ; затем вошла в ч. 9 первого издания сочинений (1868 г.). Варианты текста этих публикаций незначительны. Здесь воспроизводится по тексту первого издания с исправлением мелких его погрешностей по тексту журнала.

1 Димиург (по иному, более принятому произношению — демиург) — божественное начало, творец мира, согласно идеалистическому учению Платона.

2 Буржуазные историки философии стремились всячески преуменьшить заслуги представителей материализма в древнегреческой философии, превратно истолковать важнейшие положения их учения, всячески превознося в то же время философов-идеалистов, особенно Сократа и Платона, — это и имеет в виду в данном случае Писарев.

3 Писарев, называя римского поэта Горация (65-8 до н. э.) фешенебельным, имеет в виду его аристократизм, приводивший к прислужничеству перед императорской властью. Враждебное, аристократически-презрительное отношение Горация к демократии выразилось в частности в известной фразе его оды : "Procul profani" ("Прочь, непосвященная чернь"), которую любил цитировать Писарев, характеризуя антидемократизм теории "чистого искусства".

4 Чулкатурин — герой повести И. С. Тургенева "Дневник лишнего человека".

5 Под Камнем здесь подразумевается поэт П. И. Вейнберг (псевдоним : Камень Виногоров), выступивший против Е. Толмачевой (см. подробнее в прим. 11 к статье "Схоластика XIX века").

6 Берсенев — персонаж романа Тургенева "Накануне".

7 Неделимый (или неделимое) — устаревшее слово, употреблявшееся в значении : индивидуум.

8 Новоплатоники (неоплатоники) — представители реакционного философского направления античной философии, сложившегося в III в. н. э. ; эклектическое по своему составу, идеалистическое и мистическое учение неоплатоников оказало влияние на развитие христианства. — Эссеяне (ессеи) — древнееврейская мистическая секта, возникшая в Палестине во II в. до н. э. и стремившаяся в аскетизме и уединении найти спасение от разврата городской жизни. — Терапевты — религиозное общество евреев, возникшее во II в. до н. э. в Александрии, близкое по взглядам к ессеям.

8 Клетка La-Balue. — Ла Валю (1421-1491) — кардинал ; был заключен Людовиком XI, подозревавшим его в заговоре против королевской власти, в железную клетку, в которой и просидел 10 лет.

Bиссарион Белинский : Письмо Н. В. Гоголю. Vissarion Bielinski : Lettre à Gogol (1847)

Alex — 2021-01-01T06:24:55Z

Вы только отчасти правы, увидав в моей статье рассерженного человека : это эпитет слишком слаб и нежен для выражения того состояния, в какое привело меня чтение вашей книги. Но Вы вовсе не правы, приписавши это вашим, действительно не совсем лестным, отзывам о почитателях вашего таланта. Нет, тут была причина более важная. Оскорбленное чувство самолюбия еще можно перенести, и у меня достало бы ума промолчать об этом предмете, если бы все дело заключалось только в нем. Но нельзя перенести оскорбленного чувства истины, человеческого достоинства. Нельзя умолчать, когда под покровом религии и защитою кнута проповедуют ложь и безнравственность как истину и добродетель.

... Я не в состоянии дать Вам ни малейшего понятия о том негодовании, которая возбудила ваша книга во всех благородных сердцах, ни о том вопле дикой радости, который издали, при появления ее, все ваши враги - и литературные (Чичиковы, Ноздревы, Городничие и т. п.) и не литературные, которых имена Вам известны. Вы сами видите хорошо, что от вашей книги отступились даже люди, по-видимому, одного духа с ее духом. Если бы она и была написана вследствие глубоко-искреннего убеждения, и тогда бы она должна была произвести на публику то же впечатление...

... Вы не заметили, что Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвещения гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их !), не молитвы (довольно она твердила их !), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, сколько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их исполнение ... Вот вопросы, которыми тревожно занята Россия в ее апатическом полусне ! И в это время великий писатель, который своими дивно-художественными творениями так могущественно содействовал самосознанию России, давши ей возможность взглянуть на самое себя как будто в зеркале, - является с книгою, в которой во имя Христа и церкви учит варвара-помещика наживать от крестьян больше денег, ругая их "неумытыми рылами" !.. И это не должно было привести меня в негодование ?!. Да если бы Вы обнаружили покушение на мою жизнь, и тогда бы я не более возненавидел Вас за эти позорные строки... И после этого Вы хотите, чтобы верили искренности направления вашей книги ?! Нет ! Если бы Вы действительно преисполнились истиной Христова, а не дьяволова ученья, - совсем не то написали бы Вы вашему адепту из помещиков. Вы написали бы ему, что так как его крестьяне - его братья во Христе, а как брат не может быть рабом своего брата, то он должен или дать им свободу, или хоть по крайней мере пользоваться их трудами как можно льготнее для них, сознавая себя, в глубине своей совести, в ложном по отношению к ним положении... А ваше понятие о национальном русском суде и расправе, идеал которого Вы нашли в словах глупой бабы (жена капитана из "Капитанской дочки. - Е.Д.) из повести Пушкина и по разуму которого, якобы, должно пороть и правого и виновного ? Да это и так у нас делается вчастую, хотя чаще всего порют только правого, если ему нечем откупиться - быть без вины виноватым. И такая-то книга могла быть результатом трудного внутреннего процесса, высокого духовного просветления ?!. Не может быть !.. Или Вы больны, и Вам надо спешить лечиться ; или - не смею досказать моей мысли...

Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов - что Вы делаете ?!! Взгляните себе под ноги : ведь Вы стоите над бездною... Что Вы подобное учение опираете на православную церковь - это я еще понимаю : лона всегда была опорою кнута и угодницею деспотизма. Но Христа, Христа-то зачем Вы примешали тут ?! Что Вы нашли общего между Ним и какою-нибудь, а тем более православною церковью ? Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичество запечатлел, утвердил истину своего учения. И оно только до тех пор и было спасением людей, пока не организовалось в церковь и не приняло за основание принцип ортодоксии. Церковь же явилась иерархией, стало быть, поборницей неравенства, льстецом власти, врагом и гонительницею братства между людьми, - чем продолжает быть до сих пор. Но смысл учения Христова открыт философским движением прошлого века. И вот почему какой-нибудь Вольтер, орудием насмешки потушивший в Европе костры фанатизма и невежества, конечно больше сын Христа, плоть от плоти и кость от костей Его, нежели все ваши попы, архиереи, митрополиты и патриархи, восточные и западные. Неужели Вы этого не знаете ? А ведь все это теперь вовсе не новость для всякого гимназиста...

А потому, неужели Вы, автор "Ревизора" и "Мертвых душ", неужели Вы искренно, от души, пропели гимн гнусному русскому духовенству, поставив его неизмеримо выше духовенства католического ? Положим, Вы не знаете, что католическое духовенство было чем-то, между тем как православное духовенство никогда, ничем и нигде не было, кроме как слугою и рабом светской власти. Но неужели и в самом деле Вы не знаете, что наше духовенство во всеобщем презрении у русского общества и русского народа ? Про кого русский народ рассказывает похабные сказки ? Про попа, попадью, попову дочку, попова работника. Кого русский народ называет : дурья порода, колуханы, жеребцы ? - Попов. Не есть ли поп на Руси, для всех русских, представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства ? И будто всего этого Вы не знаете ? Странно ! По-вашему, русский народ - самый религиозный народ в мире ? - Ложь ! Основа религиозности есть пиетизм, благоговение, страх Божий. А русский человек произносит имя Божие, почесывая себе задницу. Он говорит об иконе : "Годится - молиться, не годится - горшки покрывать". Приглядитесь попристальнее, и Вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности. Суеверие проходит с успехами цивилизации, но религиозность часто уживается и с ним. Живой пример Франция, где и теперь много искренних, фанатических католиков между людьми просвещенными и образованными и где многие, отложившись от христианства, все еще упорно стоят за какого-то Бога. Русский народ не таков : мистическая экзальтация вовсе не в его натуре. У него слишком много против этого здравого смысла, ясности и положительности в уме : вот в этом-то, может быть, и заключается огромность исторических судеб его в будущем. Религиозность не привилась в нем даже к духовенству, ибо несколько отдельных, исключительных личностей, отличавшихся тихою, холодною, аскетической созерцательностью, - ничего не доказывают. Большинство же нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, теологическим педантизмом да диким невежеством. Его грех обвинить в религиозной нетерпимости и фанатизме. Его скорее можно похвалить за образцовый индифферентизм в деле веры. Религиозность проявлялась у нас только в раскольнических сектах, столь противоположных, по духу своему, массе народа и столь ничтожных перед нею числительностью.

Не буду распространяться о Вашем дифирамбе любовной связи русского народа с их архиерейскими владыками. Скажу прямо : этот дифирамб ни в ком не встретил себе сочувствия и уронил Вас в глазах даже людей, в других отношениях очень близких к Вам по их направлению... Замечу только одно : когда европейцем, особенно католиком, овладевает религиозный дух - он делается обличителем неправой власти, подобно еврейским пророкам, обличавшим в беззаконии сильных земли. У нас же наоборот, постигнет человека (даже порядочного) болезнь, известная у врачей-психиатров под именем mania religiosa, он тотчас же земному Богу подкурит больше, чем небесному, да еще хватит через край, что небесный и земной Бог и хотел бы наградить его за рабское усердие, да видит, что этим скомпрометировал бы себя в глазах общества... Бестия наш верующий брат, русский человек !

Вспомнил я еще, что в Вашей книге Вы утверждаете как великую и неоспоримую истину, будто простому народу грамота не только не полезна, но положительно вредна. Что сказать Вам на это ? Да благословит Вас ваш византийский Бог за эту византийскую мысль. А знали ли Вы, предавая такую мысль бумаге, что творили ?

... Вы, сколько я вижу, не совсем хорошо понимаете русскую публику. Ее характер определяется положением русского общества, в котором кипят и рвутся наружу свежие силы, но, сдавленные тяжелым гнетом, не находят исхода, производят только уныние, тоску, апатию. Только в одной литературе, несмотря на татарскую цензуру, есть еще жизнь и движение вперед. Вот почему звание писателя у нас так почтенно, почему у нас так легок литературный успех, даже при маленьком таланте. Титло поэта, звание литератору у нас давно уже затмило мишуру эполет и разноцветных мундиров. И вот почему у нас в особенности награждается всеобщим вниманием всякое так называемое либеральное направление, даже и при бедности таланта, и почему так скоро падает популярность великих поэтов, искренне или неискренне отдающих себя в услужение православию, самодержавию и ложно понятой народности...

Не без некоторого чувства самодовольства скажу Вам, что мне кажется, что я немного знаю русскую публику. Ваша книга испугала меня возможностью дурного влияния на правительство, на цензуру, но не на публику. Когда пронесся в Петербурге слух, что правительство хочет напечатать вашу книгу в числе многих тысяч экземпляров и продавать по самой низкой цене, мои друзья приуныли. Но я тогда сказал им, что, несмотря ни на что, книга не будет иметь успеха и о ней скоро забудут. И действительно, она теперь памятнее всеми статьями о ней, нежели сама собой. Да ! У русского человека глубок, хотя и не развит еще, инстинкт истины !

Ваше обращение, пожалуй, могло быть и искренно. Но мысль - довести ваше обращение ко мне до сведения публики - была самая несчастная. Времена наивного благочестия давно уже прошли и для нашего общества. Оно уже понимает , что молится везде все равно и что в Иерусалиме ищут Христа только люди или никогда не носившие Его в груди своей, или потерявшие его. Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей, - тот носит Христа в груди своей, и тому незачем ходить пешком в Иерусалим. (Гоголь таки сходил потом в Иерусалим на богомолье - Е.К.) Смирение, проповедуемое Вами, во-первых, не ново, а во-вторых, отзывается с одной стороны, страшною гордынею, а с другой - самым позорным унижением своего собственного человеческого достоинства. Мысль сделаться каким-то абстрактным совершенством, стать выше всех смирением может быть плодом только гордыни, слабоумия и в обоих случаях ведет неизбежно к лицемерию, ханжеству, китаизму. И при этом Вы позволили себе цинически грязно выражаться не только о других (это было бы только невежливо), но и о себе самом - это уже гадко, потому что если человек, бьющий своего ближнего по щекам, возбуждает негодование, то человек, бьющий по щекам самого себя, возбуждает презрение. Нет ! Вы только омрачены, а не просветлены. Вы не поняли ни духа, ни формы христианства нашего времени...

Что же касается меня лично, повторяю Вам : Вы ошиблись, сочтя статью мою выражением досады за ваш отзыв обо мне как об одном из ваших критиков. Если бы только это рассердило меня, я только об этом и отозвался с досадою, а обо всем остальном выразился спокойно и беспристрастно. А это правда, что ваш отзыв о бывших почитателях вдвойне нехорош... Передо мною была ваша книга, а не ваши намерения. Я читал и перечитывал ее сто раз и все-таки не нашел в ней ничего, кроме того, что в ней написано. И то, что в ней есть, глубоко возмутило и оскорбило мою душу.

Если б я дал полную волю моему чувству, письмо это скоро бы превратилось в толстую тетрадь. Я никогда не думал писать к Вам об этом предмете, хотя и мучительно желал этого и хотя Вы всем и каждому печатно дали право писать к Вам без церемоний, имея в виду одну правду... Я не умею говорить наполовину, не умею хитрить, это не в моей натуре. Пусть Вы или само время докажет мне, что я ошибаюсь в моих заключениях, - я первый порадуюсь этому, но не раскаюсь о том, что сказал Вам. Тут дело идет не о моей или вашей личности, а о предмете, который гораздо выше не только меня, но даже и Вас. И вот мое последнее, заключительное слово : если Вы имели несчастье с гордым смирением отречься от ваших истинно великих произведений, то теперь Вам должно с искренним смирением отречься от последней вашей книги и тяжкий грех ее издания в свет искупить новыми творениями, которые напомнили бы ваши прежние.
Зальцбрунн

15-го июля н.с.
1847-го года

Л. Троцкий. ПИСЬМО РАБОЧИМ СССР - Lettre de Léon Trotsky aux travailleurs de l'URSS

Robert Paris — 2020-09-15T07:20:36Z

Л. Троцкий.
ПИСЬМО РАБОЧИМ СССР

Дорогие товарищи !

1. В постановлении ГПУ о моей высылке говорится, что я руковожу подготовкой вооруженной борьбы против Советской Республики". В "Правде" слова о вооруженной борьбе были выпущены. Почему ? Почему Сталин не решился в "Правде" (N 41 от 19 февраля 1929 г.) повторить то, что сказано в постановлении ГПУ. Потому что он знал, что ему никто не поверит. После истории с врангелевским офицером, после разоблачения агента - провокатора, подосланного Сталиным к оппозиционерам с предложением военного заговора, после всего этого никто не поверит, что большевики-ленинцы, желающие убедить партию в правоте своих взглядов, готовят вооруженную борьбу. Вот почему Сталин не посмел напечатать в "Правде" то, что сказано в постановлении ГПУ от 18-го января. Но зачем же в таком случае было вносить эту явную ложь в постановление ГПУ ? Не для СССР, а для Европы, и для всего мира. Через агентство ТАСС Сталин систематически каждодневно сотрудничает с буржуазной печатью всего мира, распространяя свою клевету против большевиков-ленинцев. Сталин не мог иначе объяснить высылку и бесчисленные аресты, как указанием на подготовку оппозицией вооруженной борьбы. Этой чудовищной ложью он причинял величайший вред Советской Республике. Вся буржуазная печать говорила о том, что Троцкий, Раковский, Смигла, Радек, И. Н. Смирнов, Белобородов, Муралов, Мрачковский и многие другие, которые строили Республику и защищали ее, теперь готовят вооруженную борьбу против Советской власти. Ясно, до какой степени такая мысль должна ослаблять Советскую Республику в глазах всего мира ! Чтоб оправдать репрессии, Сталин вынужден создавать чудовищные легенды, наносящие неисчислимый вред Советской власти. Вот почему я считал необходимым выступить в буржуазной прессе и сказать на весь мир : неправда, будто оппозиция собирается вести вооруженную борьбу с Советской властью. Оппозиция вела и будет вести беспощадную борьбу за Советскую власть со всеми ее врагами. Это мое заявление напечатано в десятках миллионов экземпляров на языках всего мира. Оно служит упрочению Советской Республики. Сталин хочет усилить свое положение, ослабляя Советскую Республику. Я хочу усилить Советскую Республику, разоблачая ложь сталинцев.

Весною 1917 года Ленин, запертый в швейцарской клетке, воспользовался "пломбированным" вагоном Гогенцоллерна для того, чтобы дорваться до русских рабочих. Шовинистическая печать травила Ильича, называя его не иначе, как немецкий наемник и Herr Ленин. Запертый термидорианцами в клетку Константинополя, я воспользовался пломбированным вагоном буржуазной печати, чтобы сказать всему миру правду. Глупая в своей разнузданности травля сталинцев против "мистера Троцкого" представляет собою только повторение буржуазной и эсеровской травли против "Herr'а Ленина". Вместе с Ильичем я со спокойным презрением отношусь к общественному мнению мещан и чиновников, душу которых выражает Сталин.

3. Я рассказал в своих статьях, искаженных и фальсифицированных Ярославским, как, почему и при каких условиях меня выслали из СССР. Сталинцы распространяют в европейской печати слух о том, будто меня отпустили заграницу по моему ходатайству. Я разоблачил и эту ложь. Я рассказал, что меня выслали заграницу насильственно, путем предварительного соглашения Сталина с турецкой полицией. И здесь я действовал не только в интересах ограждения себя лично от клеветы, но прежде всего в интересах Советской Республики. Если бы оппозиционеры стремились покидать пределы Советского Союза, это было бы понято всем миром так, будто мы считаем положение советского правительства безнадежным. Между тем этого нет и в помине. Сталинская политика нанесла страшные удары не только китайской революции, английскому рабочему движению и всему Коминтерну, но и внутренней устойчивости советского режима. Это бесспорно. Однако, дело отнюдь не безнадежно. Оппозиция ни в каком случае не собирается бежать из Советской Республики. Я категорически отказался ехать заграницу, предлагая заключить меня в тюрьму. Сталинцы не посмели прибегнуть к этому средству, они боялись, что рабочие будут настойчиво добиваться освобождения. Они предпочли сговориться с турецкой полицией и водворили меня принудительно в Константинополе. Это я изложил всему миру. Всякий мыслящий рабочий скажет, что если Сталин через ТАСС кормит повседневно буржуазную прессу клеветой против оппозиции, то я обязан был выступить, чтоб опровергнуть эту клевету.

Л. Троцкий. Н. В. ГОГОЛЬ (L. Trotsky : sur le cinquantenaire de la mort de Gogol) - 1902

Alex — 2020-01-17T15:35:44Z

Оглавление тома "Культура старого мира"

"Восточное Обозрение" N 43,
21 февраля 1902 г.

Л. Троцкий.

Н. В. ГОГОЛЬ
(1852 - 1902)

Теперь, через пятьдесят лет после смерти Гоголя, который из опального писателя успел давно уж превратиться в признанную и одобренную "славу русской литературы" и получить официальное, утвержденное кем следует, посвящение в "отцы реальной школы", - теперь писать о Гоголе в беглом фельетоне значит делать автора "Мертвых душ" безответной жертвой нескольких общих мест и банально-панегирических фраз. О Гоголе в настоящее время нужно писать книги или ничего не писать. В представлении каждого среднего русского читателя к имени Гоголя присосался некоторый цикл понятий и суждений : "великий писатель", "родоначальник реализма", "несравненный юморист", "смех сквозь слезы"... - так что стоит назвать имя Гоголя, чтобы оно явилось в сознании, окруженное немногочисленной, но верной свитой этих определений. Поэтому газетная юбилейная статья скажет читателю, пожалуй, не более чем голое имя писателя, которому она посвящена.

К чему же и писать ее ? - спросит читатель.

На это можно дать несколько ответов. Во-первых, как не помянуть, хотя бы и банальными речами, великого писателя - сегодня, когда его произведения становятся свободным достоянием общества ? Во-вторых... точно ли читатель сохранил в памяти те три-четыре ярлыка, при помощи которых школа ознакомила его с Гоголем ? И, в-третьих, если в сутолоке жизни читатель и не растерял этих сакраментальных эпитетов, то помнит ли он, что они означают ? Будят ли они какое-нибудь эхо в его душе ?.. Не опустошила и не обездушила ли их вконец наша школа ?.. И если так, то не попытаться ли хоть сколько-нибудь оживить их ?

Конечно, со стороны читателя лучшей данью памяти Гоголя было бы перечитать ради печально-торжественного дня его сочинения. Но я прекрасно понимаю, что огромное большинство "публики" этого не сделает. Слава богу, мы с читателем выжили из того возраста, когда "знакомятся" с Гоголем. Мы помним, что некий майор, кажется, по фамилии Ковалев, временно лишился носа ; что у Ноздрева один бакенбард был непомерно жидок ; что Днепр чуден при тихой погоде, что у алжирского бея под самым носом шишка ; что Подколесин выскочил через окошко, вместо того чтобы идти под венец ; что у Петрушки был свой собственный запах*18...

Знаем ли мы еще что-нибудь ? Увы !..

Мы, разумеется, всегда спешим с лучшей стороны отрекомендовать "этого великого писателя" нашему юному брату, племяннику или сыну, но сами мы предпочитаем наслаждаться "славой русской литературы" совершенно платонически...

Дики мы, читатель, и нет у нас настоящей, глубокой, кровной, "культурной" любви к нашим классикам...

Гоголь родился 19 марта 1809 г. Умер 21 февраля 1852 г. Прожил он, таким образом, менее 43 лет, - гораздо менее, чем это нужно было для интересов литературы. Но и в недолгий срок своей страдальческой жизни он сделал бесконечно много.

До Гоголя русская литература стремилась существовать. С Гоголя она существует. Он дал ей существование, навсегда связав ее с жизнью. В этом смысле он был отцом реальной, или натуральной школы, восприемником которой был Белинский*19.

До них - "жизнь и возбуждаемые ею убеждения были сами по себе, а поэзия сама по себе : связь между писателем и человеком была очень слаба, и самые живые люди, когда принимались за перо в качестве литераторов, часто заботились только о теориях изящного, а вовсе не о смысле своих произведений, не о том, чтобы "провести живую идею" в художественном создании". "Этим недостатком - отсутствием связи между жизненными убеждениями автора и его произведениями - страдала вся наша литература до того времени, когда влияние Гоголя и Белинского преобразовало ее"*.
/* Н. Г. Чернышевский. "Очерки гоголевского периода русской литературы", 1893, стр. 250.

По вполне понятным причинам сатирическое направление (в широком смысле) всегда было самым живым, самым честным и искренним в русской литературе. Не в стихотворных рассуждениях Ломоносова*20 о пользе стекла, не в высоком парении державинских*21 од, не в умилительной нежности карамзинских повестей, - но в сатире Кантемира*22, но в комедиях Фонвизина*23, но в баснях и сатирах Крылова, но в великой комедии Грибоедова*24 можно видеть живую общественную мысль, воплощенную в более или менее художественной форме. У Гоголя это направление достигло высшей широты и глубины, в великой поэме "бедности и несовершенства нашей жизни"...

Став жизненной, литература стала национальной.

До Гоголя мы имели российских Феокритов*25 и Аристофанов*26, отечественных Корнелей*27 и Расинов*28, северных Гете и Шекспиров*29, - национальных писателей мы почти не имели. Даже Пушкин не был свободен от подражательности и был награждаем титулом "русского Байрона"*30.

Но Гоголь был просто Гоголь. И после него наши писатели перестают быть дубликатами европейских гениев. Мы имеем "просто" Григоровича, "просто" Тургенева, "просто" Гончарова, Салтыкова, Толстого, Достоевского, Островского... Все они ведут свою родословную от Гоголя, родоначальника русской повести и русской комедии. Пройдя через долгие годы ученичества, почти ремесленной выучки, наша "словесность" предъявила свой Meisterstuck (шедевр), произведения Гоголя, и вошла в семью европейских литератур как полноправный член.

Народность литературы, положив конец школьнической подражательности, покончила одновременно и с тем детским народничаньем предшествовавшей эпохи, которое так явно отзывалось маскарадностью : вполне сохранив свой подражательный характер, оно прикрывалось русскими зипунами, армяками и рукавицами.

С Гоголя господином положения делается повесть, этот "эпизод из беспредельной поэмы судеб человеческих". "Роман все убил, все поглотил, а повесть, пришедшая вместе с ним, изгладила даже и следы всего этого, и сам роман с почтением посторонился и дал ей дорогу впереди себя"*. До этого мы могли "делать" оды, трагедии, фантазии, идиллии - все, что угодно. Нас не смущало, что жизнь не давала материала ни для трагедии, ни для оды. По отношению к жизни "словесность" пользовалась полной автономией. Она творила из себя, под указку школьной пиитики. Гоголь, в области художественной прозы, и Белинский, в сфере критики, уничтожили следы этой убийственной автономии.
/* Белинский. "О русской повести и повестях Гоголя".

Отныне действительность начинает жить второй жизнью - в реалистической повести и комедии, особливо в первой. Повесть, "наш дневной насущный хлеб, наша настольная книга, которую мы читаем, смыкая глаза ночью, читаем, открывая их поутру"*.
/* Белинский. "О русской повести и повестях Гоголя".

Марлинский*31 был "зачинщиком" русской повести, Гоголь - ее творцом, Белинский - ее истолкователем.

Что дало гоголевской повести преобладание в борьбе литературных видов ? Художественная верность действительности. Что такое гоголевская повесть ? "Смешная комедия, которая начинается глупостями и оканчивается слезами и которая, наконец, называется жизнью"*.
/* Там же.

Именно : называется жизнью.

Вот почему та ожесточенная свалка мнений, споров и разногласий, которая возникла вокруг имени Гоголя, имела несравненно более общий характер, чем борьба между пережитками ложно-классицизма и псевдо-романтизма, - с одной, и реализма, с другой стороны. Но позвольте мне отойти в сторону и дать слово гениальному критику, бывшему крестным отцом современной русской литературы.

" ...Разве эти беспрерывные толки и споры в обществе о "Мертвых душах", эти восторженные похвалы и ожесточенные брани в журналах, возбуждаемые новым творением Гоголя, - разве это не живое явление и разве это не вопрос, столько же литературный, сколько и общественный ? ...Мало того, разве весь этот шум и все эти крики - не результат столкновения старых начал с новыми ; разве они - не битва двух эпох ? ...Все, что является и успевает с первого раза, встречаемое и провожаемое безусловной похвалой, все это не может быть важным и великим фактом : важно и велико только то, что разделяет мнения и голоса людей, что мужает и растет в борьбе, что утверждается живой победой над живым сопротивлением... - то сшибка духов времени, то борьба старых начал с новыми"*.
/* Белинский. "Речь о критике А. Никитенко". (Курсив автора. Л. Т.)

Нам трудно, почти невозможно представить себе, какое впечатление должны были произвести "Мертвые души" в то мрачное и глухое время.

"Вдруг взрыв смеха, - говорит Герцен в письме к Огареву*. - Странного смеха, страшного смеха, смеха судорожного, в котором был и стыд, и угрызение совести, и, пожалуй, не смех до слез, а слезы до смеха. Нелепый, уродливый, узкий мир "Мертвых душ" не вынес, осел и стал отодвигаться", - без излишней, впрочем, поспешности.
/* А : И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, под редакцией Лемке. Петроград 1919 г. Ред.

"Пожалуй, не смех до слез, а слезы до смеха", - говорит Герцен. Это не голая фразеологическая перестановка : за ней стоит мысль. Теперь, когда "нелепый, уродливый, узкий мир "Мертвых душ" действительно осунулся, мы не так болезненно-чувствительны к его уродству и потому в великой поэме явственнее всего слышим ноты смеха. Но в то время, когда живой Собакевич*32 еще всем наступал на ноги и далеко не всегда извинялся, трагический характер картины выступал на первый план. У лучших людей она вызывала слезы, слезы негодующей беспомощности, слезы одинокого отчаяния... И слезы эти переходили в истерический смех... Только для генералов Бетрищевых*33 Гоголь мог оставаться писателем "по смешной части".

Нелепый мир "Мертвых душ" стал отодвигаться... Но отодвинулся ли он совсем и очистил ли от хлама место для ростков новой жизни ?

Ответ слишком ясен. Отменено крепостное право, эта социальная основа мира "Мертвых душ", - но сохранились его бесчисленные пережитки в нравах и учреждениях, но широкие общественные группы еще дышат его атмосферой, но целые ряды общественных явлений рождаются на наших глазах силой крепостнического атавизма.

Вспомним, что ближайший преемник Гоголя, автор "Современной идиллии"*, пользовался гоголевскими фигурами для "персонификации" нашей пореформенной жизни. Можно ли сказать, что в наши дни эти фигуры имеют лишь художественный интерес ?.. О, если бы !..
* М. Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений. Т. XI. Петроград 1918 г. Ред.

...И поэтому все еще жива трагическая сторона "Ревизора" и "Мертвых душ"...

Сколько пришлось Гоголю выслушать упреков в том, что он изображает все "бедность, да бедность, да несовершенство нашей жизни". Если бы он обнимал сознательно весь смысл и все значение своей творческой работы, он не подчинился бы влиянию этих упреков, - наоборот, они придали бы ему больше силы и уверенности : что же делать, сказал бы он, если рабская атмосфера крепостного права и чиновничьего произвола только и рождает "бедность да несовершенство"... Но Гоголь - о чем мы скажем ниже - не возвышался до цельного критического взгляда на тогдашний общественный строй. Против основ его он не восставал, принципы почитал священными. И не должно ли было его самого озадачить, что из этих неприкосновенных основ и священных принципов вытекают лишь несовершенства и бедность, бедность и несовершенства ?..

Отсюда этот странный лирический взрыв в конце I тома "Мертвых душ", где Русь уподобляется бешено несущейся тройке... Отсюда мертворожденные планы, выразившиеся в обещании дать образы доблестного русского мужа и чудной славянской девы.

Как реалист до тончайших волокон каждого творческого нерва, Гоголь не мог иметь успеха в создании "положительных" типов, как не имела этого успеха сама жизнь, по крайней мере, в сферах, доступных литературе и творческому кругозору Гоголя. Не осужден ли он был заранее на неудачу, когда задумал, под влиянием удручающей скудости жизни, поднять на собственных плечах и великого мужа, и необыкновенную деву, каких не бывало у других народов ? Увы ! Чичиковы, Маниловы, Плюшкины, в лучшем случае Тентетниковы* - плечо к плечу, нога к ноге - заняли позицию и не желали ее уступать ни в реальной жизни, ни в реальной литературе... Из какого "колена" должен был выйти великий муж ? Чичиковского, Маниловского, Плюшкинского, Ноздревского ?.. Каким воздухом должны были дышать его легкие ? Воздухом крепостного права ? Чьей дочерью могла быть чудная дева ?..
/* Н. В. Гоголь. "Мертвые души". Ред.

Живая или, вернее, мертвая действительность не давала на эти вопросы ответа. Славного мужа приходилось не творчески воспроизводить, а сочинять - и кому же ? Гоголю, который, подобно великану греческой мифологии, до тех пор лишь и чувствовал себя неодолимым, пока не отделялся от земли... Отсюда фальшь таких образов, как Муразов, Костанжогло... Мудрено ли, что гигантские творческие замыслы поэта превратились в пепел второй части "Мертвых душ" ?..

Гоголь начал свое великое служение русской литературе с "Вечеров на хуторе", этих безоблачных, чистых и светлых, как весеннее утро, созданий юного духа, этих "веселых песен на пиру еще неизведанной жизни" ; он возвысился далее до великой комедии и бессмертной поэмы чиновничьей и помещичьей Руси - и кончил тяжелым и узким морализмом "Переписки с друзьями". Кажется, нет психологического моста между крайними этапами этого пути.

От молодого "пасечника", который, слегка прищурив левый глаз, рассказывает нам с деловой миной про Пацюка, приходящегося сродни чорту, до творца "Мертвых душ" мы совершаем переход по ступеням нормальной психологии : эти моменты относятся между собою, как юность и зрелость поэтического гения.

Но как совершить дальнейший переход : от Гоголя-реалиста - к Гоголю-мистику, от глубоко-человечного поэта - к узкому аскету-моралисту ? Как связать светлые "стихии" его духа с тем состоянием последних лет его жизни, которое сам Гоголь называл "высоким лирическим порывом", но которое в действительности было - пользуясь определением одной старой умной статьи* - "неуместным и неловким идеализмом" ?
/* "Сочинения и письма Н. В. Гоголя". "Современник" N 8, 1857 г.

Неужели это Гоголь, который так полно овладел психологическим механизмом мечтательной бездеятельности и сентиментальной ограниченности и дал нам его в руки в образе Манилова, - Гоголь, который, по выражению Ореста Миллера, "уничтожил раз навсегда маниловщину в русской литературе"* - неужели это он выступает проповедником мистико-моралистической маниловщины в своей злополучной "Переписке с друзьями" ?
/* "Русские писатели после Гоголя", 1886.

Неужели это он начинает проникновенным тоном задушевного убеждения всем и каждому подавать поразительно-бессодержательные и плоские советы : губернаторше - как возродить общество примерной скромностью в нарядах ; губернатору - о необходимости иметь благонравных чиновников губернского правления для благоденствия граждан ; помещику - об устроении идеальных отношений к крестьянам на неприкосновенной почве... крепостного права ? Неужели это Гоголь-серцевед, Гоголь-юморист, Гоголь-реалист, выведший на лобное место всероссийскую пошлость, узость, бездеятельность, маниловщину, преподает советы, столь ограниченные, квиетические, маниловские ?.. Неужели ?..

Этот поразительный раскол между Гоголем-художником и Гоголем-моралистом заставляет многих обращаться к психиатрии за материалами для объяснения и примирения. Сам Гоголь жаловался, что по поводу "Переписки с друзьями" "почти в глаза автору стали говорить, что он сошел с ума, и прописывали ему рецепты от умственного расстройства" ("Исповедь").

И в наши дни делаются запоздалые попытки установить диагноз душевной болезни страдальца-писателя и подвести противоречия и странности его писем и произведений, его тоскливое настроение и "навязчивые идеи мистического характера" под ту или иную клиническую характеристику "депрессивных психозов"*.
/* См. в январской книге "Русской Мысли" за 1902 г. ст. Н. Н. Баженова : "Болезнь и смерть Гоголя".

Мы не будем разбирать эти попытки по существу, - прежде всего потому, что они лежат за межой интересующего нас историко-литературного вопроса.

Подлежит ли душа нашего великого писателя в последний период его жизни ведению психологии или психопатологии, это нисколько не разрешает задачи : как и почему реалист-художник перешел к мистическому дидактизму ? Не психиатрическая, но социально-историческая точка зрения может нас вывести на дорогу.

Задумаемся : как пришел Гоголь к своей моралистической философии ? Силой художественной интуиции он взорвал твердыни обыденного варварства, повседневных зверств, обиходных преступлений и неизбывной пошлости - пошлости, пошлости без конца.

Все, что сложилось столетиями, скрепилось привычкой, покрылось многовековой пылью, увенчалось мистической санкцией, он взворошил, поднял, обнажил и сделал задачей для мысли и вопросом для совести. И всю эту работу он совершил без участия резонирующего и систематизирующего разума : его творческий гений брал действительность голыми руками*.
/* "Удивительная сила непосредственного творчества... - говорит Белинский, - много вредит Гоголю. Она, так сказать, отводит ему глаза от идей и нравственных вопросов, которыми кипит современность, и заставляет его преимущественно устремлять внимание на факты и довольствоваться объективным их изображением" ("Объяснение на объяснение").
/Поразительно подумать : крепостное право, соками которого питались все уродства, зверства и ужасы тогдашней российской жизни, существует для Гоголя только как факт, но не как вопрос.

Когда эта "подпольная" деятельность сознания завершилась и объективировалась в ряде образов, бессмертных, как правда, - образы эти предстали пред мыслью художника как объективные вопросы сфинкса жизни.

Что же представляла собой мысль Гоголя ?

Нужно помнить и помнить, что Гоголь жил в то время, когда в нашем обществе еще не было устойчивой "интеллигентной" атмосферы, когда вопросы гражданского миросозерцания были совершенно недоступны литературе и почти не составляли еще предмета кружковых обсуждений. В 20-х годах, когда Гоголь был еще мальчиком и жил в провинции, в лучших кругах столичного "общества" начало вырабатываться миросозерцание, которое на современном журнальном жаргоне можно бы назвать "передовой общественной идеологией". Но в середине десятилетия эта выработка прекратилась чисто механическим путем*34. В 30-х годах снова появляются оазисы мыслящей интеллигенции, из которых вышли лучшие деятели последующей эпохи. Но прежде чем как Гоголь мог примкнуть к этим группам, он успел прославиться как автор "Вечеров" и вступить в пушкинский кружок, который оказывал ему большую поддержку как художнику, но совсем неспособен был расширить его общественный кругозор. Прибавьте, что с 1836 года Гоголь почти постоянно жил за границей, крайне замкнутой жизнью, поддерживая отношения лишь с несколькими лицами, взгляды которых так же были лишены элемента критики, как и его собственные...

И вот невооруженная, неподготовленная мысль Гоголя оказалась лицом к лицу с массою взаимно-связанных вопросов, поднятых творчеством самого художника, - а чуткая совесть не давала разуму успокоиться. Приходилось искать решения во что бы то ни стало, при помощи тех жалких приемов мышления, которые были переняты по традиции, как законченные, абсолютные, не допускающие сомнения.

Мысли, не имевшей опоры внутри себя, необходим был внешний авторитет, чтобы справиться с разрушительной работой непосредственного творчества, - и такой авторитет нашелся в моральных кодексах, навязанных внушениями детства, освященных воспоминаниями.

Вполне, значит, неосновательно раскалывать душевную жизнь Гоголя пополам и для связи этих половин привлекать психопатологию.

Мистико-моралистическое настроение конца жизни великого писателя было развитием тезисов, привитых традиционным воспитанием. Собственное художественное творчество породило потребность осмыслить жизнь, - и в ответ на этот запрос чуткой писательской совести Гоголь делает болезненные усилия возвести к единству все те архаические принципы, которые передаются из поколения в поколение, внушают большинству платоническое уважение, но никем не применяются к жизни.

Можно себе представить, какую ложную оценку должны были встретить с точки зрения этих ветхих кодексов результаты художественной интуиции, какое узкое и детски-наивное решение должны были получить вопросы общественной жизни !..

Возьмем комедию "Ревизор", своего рода "поэму" провинциального чиновничества. Сквозник-Дмухановский - плут, казнокрад, взяточник, низкопоклонник... Ужаснее всего, конечно, что "в нем это не разврат, а его нравственное развитие, его высшее понятие о своих объективных обязанностях"*. Его нравственное безобразие - простой логический вывод из известных общественных посылок. В этом, употребляя терминологию того времени, "пафос" его фигуры.
/* Белинский. "Горе от ума" - Ред.

Понятно, что комедия внушала заключения, далеко переросшие правила гражданского благонравия, запрещающего брать взятки и обкрадывать казну. Гоголь, по всему складу своих понятий, не мог постигнуть общественную ценность и исторический смысл этих заключений. Он испугался их. Как результат этого испуга явилась попытка мистико-моралистического толкования глубоко-реалистической общественной комедии. Оказалось, что город, выведенный в комедии, - засоренная душа наша. Плуты-чиновники - наши лукавые страсти. Хлестаков - фальшивая и подкупная светская совесть. А жандарм, этот отечественный Deus ex machina*35, эта провиденциальная фигура, развязывающая своим прозаическим появлением тысячи жизненных драм и комедий, - этот жандарм оказывается вестником грозного судии, истинной неумолимой совести ("Развязка Ревизора").

Это бесцветно-дидактическое изъяснение никого ни к чему не обязывало и неспособно было ни на йоту уменьшить "бродильную" силу комедии.

То же и с другими произведениями. Они вызывали в общественном сознании связный строй мыслей, далеко выходивших за пределы общественного кругозора самого Гоголя. "Из-за этих чудовищных и безобразных лиц, им (вдумчивым читателям) видятся другие, благообразные лики ; эта грязная действительность наводит их на созерцание идеальной действительности, и то, что есть, яснее представляет им то, что должно быть"...*.
/* Белинский. "Русская литература в 1841 году". (Курсив автора.)

В чем, например, Белинский - а с ним и за ним лучшая часть общества - видит "пафос" "Мертвых душ", основную идею поэмы ? "...В противоречии общественных форм русской жизни с ее глубоким субстанциальным началом, доселе еще таинственным, доселе еще не открывшимся собственному сознанию и неуловимым ни для какого определения"*. Если освободить эту фразу из железных тисков гегельянской фразеологии, то получим мысль очень простую и очень глубокую : основная идея поэмы - противоречие окрепших, неподвижных форм русской жизни с ее текучим содержанием, выдвигающим запросы, которым тесно в старых рамках. Это движение "субстанциального начала", не исчерпавшее себя и по сей день, привело в свое время к отмене крепостного права и к целому ряду других общественных преобразований. Не последнее место в этом движении занимает гоголевская поэма.
/* "Объяснение на объяснение".

И с какой бы настойчивостью и искренностью Гоголь ни повторял впоследствии, что он рожден вовсе не затем, чтобы произвести эпоху в области литературы, а затем, чтобы спасти душу, - дело "непоправимо" : Гоголь создал эпоху, Гоголь создал школу, Гоголь создал литературу...

Да, несомненно, что славный писатель во многом заблуждался... Ни одному из бесчисленных Акакиев Акакиевичей "Переписка с друзьями" не могла заменить шинель..., а Акакии так в ней нуждаются...

Но кто посмеет бросить ныне камень осуждения в великого мученика совести, который так страстно искал истины и ценой таких страданий покупал заблуждение ?..

Если он пытался ослабить общественный смысл собственных произведений, давая им безличное моралистическое толкование, - да не зачтется ему !

Если своей публицистикой он соблазнил кого-нибудь из малых сих, - да простится ему !

А за его великие, неоценимые заслуги художественному слову, за возвышенно-человечное влияние его творений, - вечная, немеркнущая слава ему !

******************

*18 Здесь автором названы наиболее известные гоголевские персонажи : майор Ковалев (повесть "Нос"), Ноздрев, Петрушка - слуга Чичикова ("Мертвые Души"), Подколесин ("Женитьба").

"Чуден Днепр при тихой погоде" - начало знаменитого описания Днепра из повести "Страшная месть". "Алжирский бей" - один из бредовых образов сумасшедшего чиновника Поприщина из "Записок сумасшедшего".

*19 Белинский, Виссарион Григорьевич (1811 - 1848) - выступил впервые как литературный критик в начале 30-х годов с обзором русской литературы послепетровского времени, статьей о Гоголе и философской статьей "Опыт системы нравственной философии". В этих первых его работах отразилось влияние известного кружка Станкевича, сыгравшего крупную роль в развитии русской мысли 30 - 40-х годов. В разные периоды к этому кружку, кроме Станкевича и Белинского, принадлежали Константин Аксаков, Боткин, Бакунин, Грановский и другие литературные и общественные деятели 40-х годов. Мировоззрением, объединившим вначале членов кружка, была философия Шеллинга. Эстетические идеи Шеллинга - признание искусства высшей самодовлеющей ценностью - определили собой ту чисто эстетическую точку зрения, с которой Белинский рассматривал в этот период явления литературы. В то же время Бакунин, с которым Белинский сошелся особенно близко, ввел его в круг идей философии Фихте, полагавшей главное назначение человека в стремлении преобразовать действительность согласно нравственному идеалу.

В дальнейшей эволюции своих взглядов Белинский пережил сильное увлечение философией Гегеля, которую он воспринял как учение о разумности всего существующего. Белинский формулировал это новое свое мировоззрение в большой статье о Гамлете, появившейся в журнале "Московский Наблюдатель" в 1839 г. Под влиянием этой философии он порвал с политическим радикализмом прежних лет и в своем преклонении перед действительностью дошел до оправдания самодержавия и крепостного права. Это повело к разрыву его с Бакуниным и к жесточайшей полемике с Герценом. Очень скоро Белинский сам почувствовал противоречие между своей утешительной теорией разумности всего существующего и той, как он выразился, "гнусной" действительностью, которая его окружала. Наступила полоса тяжелого душевного кризиса. Он вышел из него в 1841 - 1842 г.г., отказавшись от своих гегельянских увлечений, а вместе с тем и от чисто эстетической точки зрения на литературу, и пришел к "социальности", с точки зрения которой он стал отныне оценивать все литературные и общественные явления русской жизни. С 1841 г. Белинский начинает помещать в "Отечественных Записках" ежегодные обозрения русской литературы (до 1848 г.). В этих статьях он дал исчерпывающую оценку предшественникам Пушкина - Державину, Жуковскому и Батюшкову - и указал на преемственную связь их с литературой последующего времени. В этих же статьях им были высказаны основные идеи задуманной им в то время истории русской литературы, над которой он урывками работал. Познакомившись с учением Сен-Симона, Белинский воспринял идеи социализма, который, как он писал в 1842 г., стал для него всем, поглотил "и историю, и религию, и философию".

Как признанный вождь сложившегося в то время западничества, Белинский вел полемику со славянофилами, с которыми он боролся как с представителями романтизма в литературе и общественности. Романтическому направлению славянофилов он противопоставлял реальную или натуральную школу, проповедником и истолкователем которой он был в последние годы своей жизни. К этому времени принадлежит целый ряд замечательных его статей об Аполлоне Майкове, Баратынском, Державине, и, наконец, самые значительные из его работ - статьи о Пушкине, в которых он дал очень ценный социально-исторический анализ творчества Пушкина. Эти статьи, вместе с более ранними статьями о Гоголе и Лермонтове, подводили итоги закончившемуся периоду русской литературы. В своей последней статье "Взгляд на русскую литературу 1843 г." Белинский отметил выдающийся талант начинавшего Гончарова и разобрал целый ряд произведений Герцена, Тургенева, Григоровича, Достоевского, приветствуя в их лице представителей реалистической школы в русской художественной литературе.

*20 Ломоносов, Михаил Васильевич - один из величайших русских ученых и деятелей русского просвещения XVIII века. Как поэт, Ломоносов ввел в нарождавшуюся литературу классические формы поэзии, господствовавшие на Западе в первой половине XVIII века. Преобладающей формой его поэтических произведений была ода, посвященная восхвалению высоких особ или торжественных событий. Этой же поэтической формой Ломоносов пользовался не только для выражения своих просветительных идей, доказывая в стихах важность образования и значение науки, но и для обсуждения занимавших его научных и практических вопросов.

*21 Державин, Гавриил Романович (1743 - 1816) - начал свою поэтическую деятельность одами, в которых старался подражать Ломоносову. Однако, начиная с "Фелицы", оды в честь Екатерины II, торжественный тон ломоносовской лирики постепенно уступает у Державина место более живой реальной поэзии. Оды Державина имеют гораздо более жизненное, злободневное содержание и в них начинают уже проскальзывать элементы шутки и сатиры, совершенно несвойственные прежнему высокопарному характеру русской поэзии. Но, конечно, и Державин является еще в своих одах придворным поэтом, воспевающим царей и вельмож.

Особое место занимают у Державина оды на религиозные темы. Наиболее известна из них ода "Бог".

*22 Кантемир, Антиох Дмитриевич, князь, (1711 - 1744) - первый русский сатирик, был одним из образованнейших людей своего века, долго жил в Париже, завязал здесь сношения со многими выдающимися людьми того времени, был в переписке с Вольтером, много переводил с иностранных языков. Главное значение его сатир в их бытовом и идейном содержании. Соответственно духу своего времени - просветительной эпохи XVIII века в Европе, Петровской эпохи у нас - Кантемир считает невежество главным злом русской жизни и подвергает его осмеянию во всех своих сатирах. Самое крупное его произведение, сатира "К уму моему", написана против "хулящих учение". Отрицательные явления русской жизни, как пьянство, ханжество, лихоимство, низкопоклонство и чванство, составляют также обычную тему его сатир. Кроме того, он проповедует в них всеобщее равенство и первый из писателей XVIII века поднимает голос в защиту крепостных. Кантемир смотрел на свою литературную деятельность, как на выполнение гражданского долга. Его сатиры являются первыми образцами гражданско-обличительного направления в русской литературе.

*23 Фонвизин, Денис Иванович (1745 - 1792) - знаменитый писатель екатерининской эпохи, создатель русской бытовой комедии. Его комедии "Бригадир" и "Недоросль" занимают первое место в сатирической литературе того времени. Они осмеивают невежество и грубость русского общества и нелепое подражание иностранным модам. В речи резонеров своих комедий Фонвизин вкладывал свои собственные мысли об идеалах гуманности и просвещения.

*24 Речь идет о комедии Александра Сергеевича Грибоедова (1795 - 1829) "Горе от ума", представляющей собою блестящую сатиру на московское общество 20-х годов XIX столетия.

*25 Феокрит - поэт, представитель древне-греческого романтизма, возникшего в эпоху между 315 - 300 г.г. до нашей эры, после завоевания Греции Римом. Настроения, которыми питалась эта поэзия, - грусть о потерянной свободе, любовь к прошлому, к простой, наивной старине и к патриархальному быту. Отсюда стремление опоэтизировать быт простого народа, главным образом, пастухов. Наиболее распространенной формой этой "пасторальной" (пастушеской) поэзии было соединение лирической песни с драматической сценкой, получившее название идиллии или буколики.

*26 Аристофан - афинский поэт, автор знаменитых комедий, живший в V - IV в.в. до нашей эры. Его произведения являются высшими образцами этого рода литературы в древней Греции. В комедиях Аристофана очень силен политический обличительный момент. Наиболее известна его комедия "Облака", осмеивающая Сократа, в котором Аристофан видел только опасного и вредного софиста.

*27 Корнель, Пьер (1606 - 1684) - в истории французского театра занимает одно из первых мест, как создатель национальной трагедии. До него французская драма была рабским подражанием латинским образцам. Корнель оживил ее, ввел в нее движение и страсть, возобновив традиции древней классической трагедии, главным принципом которой было изображение возвышенных страстей, важных событий и сильных людей с трагическими конфликтами и роковой судьбой. Герои Корнеля - сильные люди, непреклонные в исполнении сурового долга. Борьба долга с чувством составляет содержание большинства его драм. Наиболее известны из них : "Сид", "Горации", "Цинна" и "Полиевкт".

*28 Творчество Жана Батиста Расина (1639 - 1698) - представляет собой самые ранние зачатки романтизма во французской литературе. Темы для своих драм он берет, главным образом, из классической старины, но героический элемент, преобладающий у Корнеля, отступает в них на задний план. Расин изображает жизнь человеческой души, ее волнения, радости и страдания. У Расина драматическое движение определяется не внешними столкновениями, а развитием характеров и страстей. Соответственно новому содержанию язык Расина, несмотря на все условности литературного стиля того времени, в значительной степени освобождается от вычурности и искусственности, свойственной его предшественникам. Приподнятый тон заменяется спокойной стройной речью, эффектные фразы - простыми и выразительными оборотами. С наибольшей полнотой особенности поэтического творчества Расина выразились в его драмах "Ифигения" и "Федра".

*29 Шекспир, Вильям (1564 - 1616) - гениальный английский поэт, величайший драматург нашей эры. Биографические сведения о Шекспире очень скудны. Родился в Стратфорде, был актером в Лондоне, умер в том же городе, где родился. Мировую славу Шекспира создали его драмы, среди которых особенно знамениты : "Гамлет", "Отелло", "Венецианский купец", "Король Лир", "Макбет", "Ромео и Джульетта". В этих и других своих драмах Шекспир дал непревзойденные образцы художественного изображения человеческих характеров и страстей. Образы Гамлета, Отелло, Лира, Шейлока навсегда вошли в сознание культурного человечества, как воплощения некоторых основных психологических типов. Кроме того, Шекспиру принадлежит серия драматических хроник из истории средневековой Англии и ряд комедий.

Менее значительное место занимают в литературном наследии Шекспира его поэмы, написанные на сюжеты из античной истории и мифологии, и сборник сонетов.

*30 Байрон (1788 - 1824) - великий английский поэт, родоначальник названного по его имени байронического течения в европейской литературе XIX в. Первым крупным произведением Байрона были две первые песни поэмы "Чайльд-Гарольд", появившиеся в печати в 1812 г. Это были путевые впечатления из путешествия Байрона по европейскому востоку, чисто внешним образом объединенные вокруг личности Чайльд-Гарольда. Основные черты этого образа повторялись в дальнейшем в центральных фигурах всех произведений Байрона, развивались и осложнялись, отражая на себе эволюцию душевной жизни самого поэта, и в целом создали образ носителя мировой скорби, "байронического" героя, господствовавший в европейской литературе первые три десятилетия XIX века. Сущность этого характера, как и всего европейского романтизма, составляет восходящий к Руссо протест человеческой личности против стесняющего ее общественного строя. Байрона отделяют от Руссо три десятилетия, заполненные величайшими событиями новой истории. За это время европейское общество пережило вместе с французской революцией эпоху грандиозных замыслов и пылких надежд и полосу самых горьких разочарований. Правящая Англия и сто лет тому назад, как сейчас, стояла во главе политической и общественной реакции, а английское "общество" требовало от каждого своего члена безусловного внешнего подчинения официально признанному кодексу моральных и светских правил. Все это в связи с необузданной и страстной природой самого поэта способствовало тому, что у Байрона протест Руссо превратился в открытый вызов, непримиримую войну с обществом и сообщил его героям черты глубокой горечи и разочарования. В произведениях, появившихся непосредственно за первыми песнями Чайльд Гарольда и также отразившими на себе впечатления востока, образы героев становятся все мрачнее. Они отягощены загадочным преступным прошлым, тяжело лежащим на их совести, и исповедуют мщение людям и судьбе. В духе этой "разбойничьей романтики" написаны герои "Гяура", "Корсара" и "Лары".

Политическое вольномыслие Байрона и свобода его религиозных и нравственных воззрений вызвали против него настоящее гонение всего английского общества, воспользовавшегося историей его неудачного брака, чтобы заклеймить его как неслыханного грешника. Байрон с проклятием порывает все связи со старой жизнью и отечеством и отправляется в новое путешествие по Швейцарии. Здесь им были созданы третья песня Чайльд-Гарольда и "Манфред".

Четвертая и последняя песня этой поэмы написана Байроном уже в Италии. Она воссоздавала его странствия среди руин античной Италии и была проникнута таким горячим призывом к освобождению итальянского народа, что явилась в глазах реакционных правительств Италии опасным революционным актом. В Италии Байрон примкнул к карбонарскому движению, стремившемуся в 20-х годах XIX в. к освобождению Италии от австрийского владычества и тирании собственных правительств и к национальному объединению. Он скоро становится главой одной из деятельнейших карбонарских секций и основывает в Лондоне орган для распространения идей карбонаризма и поддержки общеевропейского либерального движения. В эти годы Байроном была создана оставшаяся неоконченной поэма "Дон Жуан", блестящая сатира на все цивилизованное общество.

В 1823 г. сторонники освобождения Греции предложили Байрону стать во главе восставшей Греции. Байрон последовал этому призыву, собрал добровольческий отряд и отправился в Грецию. Среди работ по организации греческой армии он заболел и умер в Миссолунги в 1824 г.

Поэзия Байрона оказала большое влияние на поэтическое творчество Пушкина и особенно Лермонтова.

*31 Бестужев (псевдоним Марлинский), Александр Александрович (1797 - 1837) - был членом Северного Общества (см. прим. 9) ; после восстания 14 декабря 1825 г. был сослан на поселение в Якутск, а в 1829 г. переведен рядовым на Кавказ. Он начал печататься в журналах еще в 1819 г. и принадлежал к литературному кругу Пушкина, Грибоедова и Рылеева. Расцвет его литературной деятельности относится к последнему десятилетию его жизни. Написанное им за этот период сделало его одним из любимых писателей того времени. Повести Марлинского носят на себе все черты того бурного протестующего настроения в литературе, которое предшествовало на Западе романтизму и получило в Германии название "бури и натиска" (см. прим. 7). Впечатления ссылки, угрюмой природы Сибири и величавого Кавказа отразились в его произведениях, в которых он рисует людей с бурной и энергичной душой, характеры страстные и пылкие, не знающие меры ни в добре ни в зле. В то же время Марлинский один из первых в русской литературе стал описывать простую русскую природу, русское общество, жизнь обыкновенных русских людей. Этой стороной своего творчества он до известной степени является предшественником русской реалистической школы. Художественное значение его произведений умаляется некоторой ходульностью и искусственностью его литературных приемов.

*32 Собакевич - одно из действующих лиц "Мертвых душ", помещик-крепостник, неотесанный и грубый человек, жадный, тупой и вместе с тем жуликоватый, сумевший надуть Чичикова при продаже "мертвых душ".

*33 Генерал Бетрищев - действующее лицо 2-й части "Мертвых душ", тип ограниченного, самодовольного и тщеславного невежды, любящего почет и обращающегося со снисходительной небрежностью с младшими по чину и низшими по состоянию людьми.

*34 Речь идет об общественном движении 20-х годов XIX столетия и деятельности тайных обществ, приведшей к восстанию декабристов, а также о политической и общественной реакции, наступившей после расправы с участниками декабрьского восстания.

*35 Deus ex machina. - В античном театре судьба героев часто разрешалась появлением на сцене какого-нибудь божества, спускавшегося с неба. В современной критике выражение deus ex machina употребляется для обозначения искусственной развязки при помощи события, не имеющего внутренней связи с содержанием произведения.

Оглавление тома "Культура старого мира"

Виссарион Белинский : Сочинения Александра Пушкина - СТАТЬЯ ДЕВЯТАЯ "Евгений Онегин" (Окончание) - Vissarion Bielinski : Les oeuvres d'Alexandre Pouchkine - NEUVIEME ARTICLE "Eugène Onéguine" (fin) (1845)

Alex — 2019-12-31T23:10:00Z

Велик подвиг Пушкина, что он первый в своем романе поэтически воспроизвел русское общество того времени и в лице Онегина и Ленского показал его главную, то есть мужскую, сторону ; но едва ли не выше подвиг нашего поэта в том, что он первый поэтически воспроизвел, в лице Татьяны, русскую женщину. Мужчина во всех состояниях, во всех слоях русского общества, играет первую роль ; но мы не скажем, чтоб женщина играла у нас вторую и низшую роль, потому что она ровно никакой роли не играет. Исключение остается только за высшим кругом, по крайней мере до известной степени. Давно бы пора нам сознаться, что, несмотря на нашу страсть во всем копировать европейские обычаи, несмотря на наши балы с танцами, несмотря на отчаяние славянолюбов, что мы совсем переродились в немцев, несмотря на все это, пора нам, наконец, признаться, что еще и до сих пор мы плохие рыцари, что наше внимание к женщине, наша готовность жить и умереть для нее, до сих пор как-то театральны и отзываются модною светскою фразою, и притом еще не собственно нашего изобретения, а заимствованною. Чего доброго ! теперь и поштенное купечество с бородою, от которой попахивает маненько капусткою и лучком, даже и оно, идя по улице с хозяйкою, ведет ее под руку, а не толкает в спину коленом, указывая дорогу и заказывая зевать по сторонам ; но дома... Однако зачем говорить, что бывает дома ? Зачем выносить сор из избы ?.. Набравшись готовых чужих фраз, кричим мы и в стихах и в прозе : "женщина — царица общества ; ее очаровательным присутствием украшается общество" и т. п. Но посмотрите на наши общества (за исключением высшего светского) : везде мужчины — сами по себе, женщины — сами по себе. И самый отчаянный любезник, сидя с женщинами, как будто жертвует собою из вежливости ; потом встает и с утомленным видом, словно после тяжкой работы, идет в комнату мужчин как бы для того, чтоб свободно вздохнуть и освежиться. В Европе женщина действительно царица общества : весел и горд мужчина, с которым она больше говорит, чем с другими. У нас наоборот : у нас женщина ждет, как милости, чтоб мужчина заговорил с нею ; она счастлива и горда его вниманием. И как же быть иначе, если то, что называется тоном и любезностью, у нас заменено жеманством, если у нас все любят поэзию только в книгах, а в жизни боятся ее пуще чумы и холеры. Как вы подадите руку девушке, если она не смеет опереться на нее, не испросив позволения у своей маменьки ? Как вы решитесь говорить с нею много и часто, если знаете, что за это сочтут вас влюбленным в нее или даже и огласят ее женихом ? Это значило бы скомпрометировать ее и самому попасть в беду. Если вас сочтут влюбленным в нее, вам некуда будет деваться от лукавых и остроумных намеков и насмешек друзей ваших, от наивных и добродушных расспросов совершенно посторонних вам людей. Но еще хуже вам, когда заключат, что вы хотите жениться на ней : если ее родители не будут видеть в вас выгодной партии для своей дочери, они откажут вам от дома и строго запретят дочери быть любезной с вами в других домах ; если они увидят в вас выгодную партию — новая беда, страшнее (прежней : раскинут сети, ловушки, и вы, пожалуй, увидите себя сочетавшимся законным браком прежде, нежели успеете опомниться и спросить себя : да как же и когда же случилось все это ? Если же вы человек с характером и не поддадитесь, то наживете "историю", которую долго будете помнить. Отчего все это происходит ? Оттого, что у нас не понимают и не хотят понимать, что такое женщина, не чувствуют в ней никакой потребности, не желают и не ищут ее, оттого, что у нас нет женщины. У нас "прекрасный пол" существует только в романах, повестях, драмах и элегиях, но в действительности он разделяется на четыре разряда : на девочек, на невест, на замужних женщин и, наконец, на старых дев и старых баб.

Первыми, как детьми, никто не интересуется ; последних все боятся и ненавидят (и часто поделом) ; следовательно, наш прекрасный пол состоит из двух отделов : из девиц, которые должны выйти замуж, и из женщин, которые уже замужем. Русская девушка — не женщина в европейском смысле этого слова, не человек : она не что другое, как невеста. Еще ребенком она называет своими женихами всех мужчин, которых видит в своем доме, и часто обещает выйти замуж за своего папашу или за своего братца ; еще в колыбели ей говорили и мать, и отец, и сестры, и братья, и мамки, и няньки, и весь окружающий ее люд, что она — невеста, что у ней должны быть женихи. Едва исполнится ей двенадцать лет, и мать, упрекая ее в лености, в неумении держаться и тому подобных недостатках, говорит ей : "не стыдно ли вам, сударыня : ведь вы уже невеста !" Удивительно ли после этого, что она не умеет, не может смотреть сама на себя, как на женственное существо, как на человека, и видит в себе только невесту ? Удивительно ли, что с ранних лет до поздней молодости, иногда даже и до глубокой старости, все думы, все мечты, все стремления, все молитвы ее сосредоточены на одной idee fixe Неотступной мысли. — Ред. : на замужестве, что выйти замуж — ее единственное страстное желание, цель и смысл ее существования, что вне этого она ничего не понимает, ни о чем не думает, ничего не желает и что на всякого неженатого мужчину она смотрит опять не как на человека, а только как на жениха ? И виновата ли она в этом ? С восьмнадцати лет она начинает уже чувствовать, что она — не дочь своих родителей, не любимое дитя их сердца, не радость и счастие своей семьи, не украшение своего родного крова, а тягостное бремя, готовый залежаться товар, лишняя мебель, которая, того и гляди, спадет с цены и не сойдет с рук. Что же остается ей делать, если не сосредоточить всех своих способностей на искусстве ловить женихов ? И тем более, что только в одном этом отношении и развиваются ее способности благодаря урокам "дражайших родителей", милых тетушек, кузин и т. д. За что больше всего упрекает и бранит свою дочь попечительная маменька ? За то, что она не умеет ловко держаться, строить глазки и гримаски хорошим женихам, или за то, что расточает свою любезность перед людьми, которые не могут быть для нее выгодною партиею. Чему она больше всего учит ее ? Кокетничать по расчету, притворяться ангелом, прятать под мягкою, лоснящеюся шерсткой кошачьей лапки кошачьи когти. И, какова бы ни была по своей натуре бедная дочь, она невольно входит в роль, которую ей дала жизнь и в таинство которой ее так прилежно, так основательно посвящают. Дома ходит она неряхою, с непричесанною головою, в запачканном, узеньком и коротком платьишке линючего ситца, в стоптанных башмаках, в грязных, спустившихся чулках : в деревне ведь кто же нас видит, кроме дворни, — а для нее стоит ли рядиться ? Но лишь вдоль дороги завиделся экипаж, обещающий неожиданных гостей, — наша невеста подымает руки и долго держит их над головою, крича впопыхах : гости едут, гости едут ! От этого руки из красных делаются белыми : затея сельской остроты ! Затем весь дом в смятении : маменька и дочка умываются, причесываются, обуваются и на грязное белье надевают шерстяные или шелковые платья, пять лет тому назад сшитые. О чистоте белья заботиться смешно : ведь белье под платьем, и его никто не видит, а рядиться — известное дело — надо для других, а не для себя. Но вот, рано или поздно, наконец, тайные стремления и жаркие обеты готовы свершиться : кандидат-невеста — уже действительная невеста и рядится только для жениха. Она давно его знала, но влюбилась в него только с той минуты, как поняла, что он имеет на нее виды. И ей кажется, что она действительно влюблена в него. Болезненное стремление к замужеству и радость достижения способны в одну минуту возбудить любовь в сердце, которое так давно уже раздражено тайными и явными мечтами о браке. Притом же, когда дело к спеху и торопят, то поневоле влюбитесь сразу, не имея времени спросить себя, точно ли вы любите или вам только кажется, что любите... Но "дражайшие родители" учили свою дочь только искусству во что бы ни стало выйти замуж ; подготовить же ее к состоянию замужества, объяснить ей обязанность жены, матери, сделать ее способною к выполнению этой обязанности, — они не подумали. И хорошо сделали : нет ничего бесполезнее я даже вреднее, как наставления, хотя бы и самые лучшие, если они не подкрепляются примерами, не оправдываются в глазах ученика всею совокупностию окружающей его действительности. "Я вам пример, сударыня !" — беспрестанно повторяет диктаторским тоном мать своей дочери. И дочь преспокойно копирует свою мать, готовя в своей особе свету и будущему мужу второй экземпляр своей маменьки. Если ее муж — человек богатый, он будет доволен своею женою : дом у них, как полная чаша, всего много, хотя" все безвкусно, нелепо, грязно, пыльно, в беспорядке, вычищается только перед большими праздниками (и тогда в доме подымается возня, делается вавилонское столпотворение в лицах) ; дворня огромная, слуг бездна, а не у кого допроситься стакана воды, некому подать вам чашку чаю... А недавняя невеста, теперь молодая дама ? О, она живет в "полном удовольствии !", она, наконец, достигла цели своей жизни — она уже не сирота, не приемыш, не лишнее бремя в родительском доме : она хозяйка у себя дома, сама себе госпожа, пользуется полною свободою, — едет куда и когда хочет, принимает у себя кого ей угодно ; ей уже не нужно более притворяться то невинною овечкою, то кротким ангелом ; она может капризничать, падать в обмороки, повелевать, мучить мужа, детей, слуг. У ней бездна затей : карета — не карета, шаль — не шаль, дорогих игрушек вдоволь ; она живет барыней-аристократкой, никому не уступает, но всех превосходит, и муж ее едва успевает закладывать и перезакладывать имение... Дитя нового поколения, она убрала по возможности пышно, хотя и безвкусно, залу и гостиную, кое-как наблюдает в них даже какую-то получистоту, полуопрятность : ведь это комнаты для гостей, комнаты парадные, комнаты напоказ ; полное торжество грязи может быть только в спальной, в детской, в кабинете мужа, — словом, во внутренних комнатах, куда гости не ходят. А у ней беспрестанно гости, возле нее беспрестанно кружок ; но она пленяет гостей своих не светским умом, не грациею своих манер, не очарованием своего увлекательного разговора, — нет, она только старается показать им, что у нее всего много, что она богата, что у ней все лучшее — и убранство комнат, и угощение, и гости, и лошади, что она не кто-нибудь, что таких, как она, немного... Содержание разговоров составляют сплетни и наряды, наряды и сплетни. Бог благословил ее замужество : что ни год, то ребенок. Как же она будет воспитывать детей своих ? Да точно так же, как сама была воспитана своею маменькою : (пока малы, они прозябают в детской, среди мамок и нянек, среди горничных, на лоне холопства, которое должно внушить им первые правила нравственности, развить в них благородные инстинкты, объяснить им различие домового от лешего, ведьмы от русалки, растолковать разные приметы, рассказать всевозможные истории о мертвецах и оборотнях, выучить их браниться и драться, лгать, не краснея, приучить беспрестанно есть, никогда не наедаясь. И милые дети очень довольны сферою, в которой живут : у них есть фавориты между прислугою и есть нелюбимые ; они живут дружно с первыми, ругают и колотят последних. Но вот они подросли : тогда отец делай что хочешь с мальчиками, а девочек поучат прыгать и шнуроваться, немножко бренчать на фортепьяно, немножко болтать по-французски — и воспитание кончено ; тогда им одна наука, одна забота — ловить женихов.

Но если наша невеста выйдет за человека небогатого, хотя и не бедного, но живущего немного выше своего состояния, посредством умения строгим порядком сводить концы с концами : тогда горе ее мужу ! Она в своей деревне никогда ничего не делала (потому что барышня ведь не холопка какая-нибудь, чтоб стала что-нибудь делать), ничем не занималась, не знает хозяйства, а что такое порядок, чистота, опрятность в доме, — этого она нигде не видала, об этом она ни от кого не слыхала. Для нее выйти замуж — значит сделаться барынею ; стать хозяйкою — значит повелевать всеми в доме и быть полною госпожою своих поступков. Ее дело — не сберегать, не выгадывать, а покупать и тратить, наряжаться и франтить.

И неужели вы обвините ее во всем этом ? Какое имеете вы право требовать от нее, чтоб она была не тем, чем сами же вы ее сделали ? Можете ли вы обвинять даже ее родителей ? Разве не вы сами сделали из женщины только невесту и жену, и ничего более ? Разве когда-нибудь подходили вы к ней бескорыстно, просто, без всяких видов, для того только, чтоб насладиться этим ароматом, этою гармониею женственного существа, этим поэтическим очарованием присутствия и сообщества женщины, которые так кротко, успокоительно и обаятельно действуют на жесткую натуру мужчины ? Желали ль вы когда-нибудь иметь друга в женщине, в которую вы совсем не влюблены, сестру в женщине вам посторонней ? Нет ! если вы входите в женский круг, то не иначе, как для выполнения обычая приличия, обряда ; если танцуете с женщиною, то потому только, что мужчинам танцевать с мужчинами не принято. Если вы обращаете на одну женщину исключительное свое внимание, то всегда с положительными видами — ради женитьбы или волокитства. Ваш взгляд на женщину чисто утилитарный, почти коммерческий : она для вас — капитал с процентами, деревня, дом с доходом ; если не это, так кухарка, прачка, ключница, нянька, много, много если одалиска...

Конечно, из всего этого бывают исключения ; но общество состоит из общих правил, а не из исключений, которые всего чаще бывают болезненными наростами на теле общества. Эту грустную истину всего лучше подтверждают собою наши так называемые "идеальные девы". Они обыкновенно страстные любительницы чтения и читают много и скоро, едят книги. Но как и что читают они, боже великий !.. Всего достолюбезнее в идеальных девах уверенность их, что они понимают то, что читают, и что чтение приносит им большую пользу. Все они обожательницы Пушкина, — что, однакож, не мешает им отдавать должную справедливость и таланту г. Бенедиктова, иные из них с удовольствием читают даже Гоголя, что, однакож, нисколько не мешает им восхищаться повестями гг. Марлинского и Полевого. Все, что в ходу, о чем пишут и говорят в настоящее время, все это сводит их с ума. Но во всем этом Они видят свою любимую мысль, оправдание своей настроенности, то есть идеальность, видят ее даже и там, где ее вовсе нет или где она осмеивается. У всех у них есть заветные тетрадки, куда они списывают стишки, которые им понравятся, мысли, которые поразят их в книге. Они любят гулять при луне, смотреть на звезды, следить за течением ручейка. Они очень наклонны к дружбе, и каждая ведет деятельную переписку с своей приятельницею, которая живет с нею в одной деревне, а иногда и в одном доме, только в разных комнатах. В переписке (огромными тетрадищами) сообщают они друг другу свои чувства, мысли, впечатления. Сверх того, каждая из них ведет свой дневник, весь наполненный "выписными чувствами", в которых (как во всех дневниках идеальных и внутренних натур мужеска и женска пола) нет ничего живого, истинного, только претензии и идеальничанье. Они презирают толпу и землю, питают непримиримую ненависть ко всему материальному. Эта ненависть у них часто простирается до желания вовсе отрешиться от материи. Для этого они морят себя голодом, не едят иногда по целой неделе, жгут на свечке пальцы, кладут себе на грудь под платье, снегу, пьют уксус и чернила, отучают себя от сна ; и этим стремлением к высшему, идеальному существованию до того успевают расстроить свои нервы, что скоро превращаются в одну живую и самую материальную болячку... Ведь крайности сходятся ! Все простые человеческие и особенно женские чувства, как, например, страстность, способная к увлечению чувств, любовь материнская, склонность к мужчине, в котором нет ничего необыкновенного, гениального, который не гоним несчастней, не страдает, не болен, не беден, — все такие простые чувства кажутся им пошлыми, ничтожными, смешными и презренными. Особенно интересны понятия "идеальных дев" о любви. Все они — жрицы любви, думают, мечтают, говорят и пишут только о любви. Но они признают только любовь чистую, неземную, идеальную, платоническую, — Брак есть профанация любви в их глазах ; счастие — опошление любви. Им непременно надо любить в разлуке, и их высочайшее блаженство — мечтать" при луне о предмете своей любви и думать : "может быть, в эту минуту и он смотрит на луну и мечтает обо мне ; так, для любви нет разлуки !" Жалкие рыбы с холодною кровью, идеальные девы считают себя птицами ; плавая в мутной воде искусственной нервической экзальтации, они думают, что парят в облаках высоких чувств и мыслей. Им чуждо все простое, истинное, задушевное, "страстное ; думая любить все "высокое и прекрасное", они любят только себя, они не подозревают, что только тешат свое мелкое самолюбие трескучими шутихами фантазии, думая быть жрицами любви и самоотвержения. Многие из них непрочь бы и от замужества и при первой возможности вдруг изменяют свои убеждения и из идеальных дев скоро делаются самыми простыми бабами ; но в иных способность обманывать себя призраками фантазии доходит до того, что они на всю жизнь остаются восторженными девственницами и таким образом до семидесяти лет сохраняют способность к сентиментальной экзальтации, к нервическому идеализму. Самые лучшие из этого рода женщин рано или поздно образумливаются ; но прежнее их ложное направление навсегда делается черным демоном их жизни и, подобно остаткам дурно залеченной болезни, отравляет их спокойствие и счастие. Ужаснее всех других те из идеальных дев, которые не только не чуждаются брака, но в браке с предметом любви своей видят высшее земное блаженство : при ограниченности ума, при отсутствии всякого нравственного развития и при испорченности фантазии, они создают свой идеал брачного счастия, и когда увидят невозможность осуществления их нелепого идеала, то вымещают на мужьях горечь своего разочарования.
Идеальными девами всех родов бывают по большей части девицы, которых развитие было предоставлено им же самим. И как винить их в том, что, вместо живых существ, из них выходят нравственные уроды ? Окружающая их положительная действительность в самом деле очень пошла, и ими невольно овладевает неотразимое убеждение, что хорошо только то, что не похоже, что диаметрально противоположно этой действительности. А между тем самобытное, не на почве действительности, не в сфере общества совершающееся развитие всегда доводит до уродства. И, таким образом, им предстоят две крайности : или быть пошлыми на общий манер, быть пошлыми, как все, или быть пошлыми оригинально. Они избирают последнее, но думают, что с земли перепрыгнули за облака, тогда как в самом-то деле только перевалились из положительной пошлости в мечтательную пошлость. И что всего грустнее : между подобными несчастными созданиями бывают натуры, не лишенные истинной потребности более или менее человечески разумного существования и достойные лучшей участи.

Но среди этого мира нравственно увечных явлений изредка удаются истинно колоссальные исключения, которые всегда дорого платятся за свою исключительность и делаются жертвами собственного своего превосходства. Натуры гениальные, не подозревающие своей гениальности, они безжалостно убиваются бессознательным обществом как очистительная жертва за его собственные грехи... Такова Татьяна Пушкина. Вы коротко знакомы с почтенным семейством Лариных. Отец не то, чтоб уж очень глуп, да и не совсем умен ; не то, чтоб человек, да и не зверь, а что-то вроде полипа, принадлежащего в одно и то же время двум царствам природы — растительному и животному.

Он был простой и добрый барин,

И там, где прах его лежит,

Надгробный памятник гласит :

Смиренный грешник, Дмитрий Ларин,

Господний раб и бригадир,

Под камнем сим вкушает мир.

Этот мир, вкушаемый под камнем, был продолжением того же самого мира, которым добрый барин наслаждался при жизни под татарским халатом. Бывают на свете такие люди, в жизни и счастии которых смерть не производит ровно никакой перемены. Отец Татьяны принадлежал к числу таких счастливцев. Но маменька ее стояла на высшей ступени жизни сравнительно с своим супругом. До замужества она обожала Ричардсона, не потому, чтоб прочла его, а потому, что от своей московской кузины наслышалась о Грандисоне. Помолвленная за Ларина, она втайне вздыхала о другом. Но ее повезли к венцу, не спросившись ее совета. В деревне мужа она сперва терзалась и рвалась, а потом привыкла к своему положению и даже стала им довольна, особенно с тех пор, как постигла тайну самовластно управлять мужем.

Она езжала по работам,

Солила на зиму грибы,

Вела расходы, брила лбы.

Ходила в баню по субботам,

Служанок била осердясь, —

Всё это мужа не спросясь.

Бывало, писывала кровью

Она в альбомы нежных дев,

Звала Полиною Прасковью

И говорила нараспев ;

Корсет носила очень узкий

И русский Н, как N французский,

Произносить умела в нос.

Но скоро все перевелось :

Корсет, альбом, княжну Полину,

Стишков чувствительных тетрадь

Она забыла ; стала звать

Акулькой прежнюю Селину

И обновила наконец

На вате шлафор и чепец.

Словом, Ларины жили чудесно, как живут на этом свете целые миллионы людей. Однообразие семейной их жизни нарушалось гостями :

Под вечер иногда сходилась

Соседей добрая семья,

Нецеремонные друзья,

И потужить, и позлословить,

И посмеяться кой о чем.
. . . . . . . . . . . . . .
Их разговор благоразумный

О сенокосе, о вине,

О псарне, о своей родне,

Конечно, не блистал ни чувством,

Ни поэтическим огнем,

Ни остротою, ни умом,

Ни общежития искусством ;

Но разговор их милых жен

Еще был менее учен.393

И вот круг людей, среди которых родилась и выросла Татьяна ! Правда, тут были два существа, резко отделявшиеся от этого круга, — сестра Татьяны Ольга и жених последней, Ленский. Но и не этим существам, было понять Татьяну. Она любила их просто, сама не зная за что, частию по привычке, частию потому, что они еще не были пошлы ; но она не открывала им внутреннего мира души своей ; какое-то темное, инстинктивное чувство говорило ей, что они — люди другого мира, что они не поймут ее. И действительно, поэтический Ленский далеко не подозревал, что такое Татьяна : такая женщина была не по его восторженной натуре и могла ему казаться скорее странною и холодною, нежели поэтическою. Ольга еще менее Ленского могла понять Татьяну, Ольга — существо простое, непосредственное, которое никогда ни о чем не рассуждало, ни о чем не спрашивало, которому все было ясно и понятно по привычке и которое все зависело от привычки. Она очень плакала о смерти Ленского, но скоро утешилась, вышла за улана и из грациозной и милой девочки сделалась дюжинною барынею, повторив собою свою маменьку, с небольшими изменениями, которых требовало время. Но совсем не так легко определить характер Татьяны. Натура Татьяны не многосложна, но глубока и сильна. В Татьяне нет этих болезненных противоречий, которыми страдают слишком сложные натуры ; Татьяна создана как будто вся из одного цельного куска, без всяких приделок и примесей. Вся жизнь ее проникнута тою целостностью, тем единством, которое в мире искусства составляет высочайшее достоинство художественного произведения. Страстно влюбленная, простая деревенская девушка, потом светская дама, Татьяна во всех положениях своей жизни всегда одна и та же : портрет ее в детстве, так мастерски написанный поэтом, впоследствии является только развившимся, но не изменившимся.

Дика, печальна, молчалива,

Как лань лесная боязлива,

Она в семье своей родной

Казалась девочкой чужой.

Она ласкаться не умела

К отцу, ни к матери своей ;

Дитя сама, в толпе детей

Играть и прыгать не хотела,

И часто целый день одна

Сидела молча у окна.

Задумчивость была ее подругою с колыбельных дней, украшая однообразие ее жизни ; пальцы Татьяны не знали иглы, и даже ребенком она не любила кукол, и ей чужды, были детские шалости ; ей был скучен и шум, и звонкий смех детских игр ; ей больше нравились страшные рассказы в зимний вечер. И потому она скоро пристрастилась к романам, и романы поглотили всю жизнь ее.

Она любила на балконе

Предупреждать зари восход,

Когда на бледном небосклоне

Звезд исчезает хоровод,

И тихо край земли светлеет,

И, вестник утра, ветер веет,

И всходит постепенно день.

Зимой, когда ночная тень

Полмиром доле обладает,

И доле в праздной тишине,

При отуманенной луне,

Восток ленивый почивает,

В привычный час пробуждена,

Вставала при свечах она.

Итак, летние ночи посвящались мечтательности, зимние — чтению романов, — и это среди мира, имевшего благоразумную привычку громко храпеть в это время ! Какое противоречие между Татьяною и окружающим ее миром ! Татьяна — это редкий, прекрасный цветок, случайно выросший в расселине дикой скалы,

Незнаемый в траве глухой

Ни мотыльками, ни пчелой.

Эти два стиха, сказанные Пушкиным об Ольге, гораздо больше идут к Татьяне. Какие мотыльки, какие пчелы могли знать этот цветок или пленяться им ? Разве безобразные слепни, оводы и жуки, вроде господ Пыхтина, Буянова, Петушкова и тому подобных ?394 Да, такая женщина, как Татьяна, может пленять только людей, стоящих на двух крайних ступенях нравственного мира, или таких, которые были бы в уровень с ее натурою и которых так мало на свете, или людей совершенно пошлых, которых так много на свете. Этим последним Татьяна могла нравиться лицом, деревенскою свежестью и здоровьем, даже дикостью своего характера, в которой они могли видеть кротость, послушливость и безответственность в отношении к будущему мужу — качества, драгоценные для их грубой животности, не говоря уже о расчетах на приданое, на родство и т. п. Стоящие же в середине между этими двумя разрядами людей всего менее могли оценить Татьяну. Надобно сказать, что все эти серединные существа, занимающие место между высшими натурами и чернию человечества, эти таланты, служащие связью гениальности с толпою, по большей части — все люди "идеальные", подстать идеальным девам, о которых мы говорили выше. Эти идеалисты думают о себе, что они исполнены страстей, чувств, высоких стремлений, но, в сущности, все дело заключается в том, что у них фантазия развита на счет всех других способностей, преимущественно рассудка. В них есть чувство, но еще больше сентиментальности и еще больше охоты и способности наблюдать свои ощущения и вечно толковать о них. В них есть и ум, но не свой, а вычитанный, книжный, и потому в их уме часто бывает много блеска, но никогда не бывает дельности. Главное же, что всего хуже в них, что составляет их самую слабую сторону, их ахиллесовскую пятку, — это то, что в них нет страстей, за исключением только самолюбия, и то мелкого, которое ограничивается в них тем, что они бездеятельно и бесплодно погружены в созерцание своих внутренних достоинств. Натуры теплые, но так же не холодные, как и не горячие, они действительно обладают жалкою способностью вспыхивать на минуту от всего и ни от чего. Поэтому они только и толкуют, что о своих пламенных чувствах, об огне, пожирающем их душу, о страстях, обуревающих их сердце, не подозревая, что все это действительно буря, но только не на море, а в стакане воды. И нет людей, которые бы менее их способны были оценить истинное чувство, понять истинную страсть, разгадать человека, глубоко чувствующего, неподдельно страстного. Такие люди не поняли бы Татьяны : они решили бы все в голос, что если она не дура пошлая, то очень странное существо и что, во всяком случае, она холодна, как лед, лишена чувства и неспособна к страсти. И как же иначе ? Татьяна молчалива, дика, ничем не увлекается, ничему не радуется, ни от чего не приходит в восторг, ко всему равнодушна, ни к кому не ласкается, ни с кем не дружится, никого не любит, не чувствует потребности перелить в другого свою душу, тайны своего сердца, а главное — не говорит ни о чувствах вообще, ни о своих собственных в особенности... Если вы сосредоточены в себе и на вашем лице нельзя прочесть внутреннего пожирающего вас огня, — мелкие люди, столь богатые прекрасными мелкими чувствами, тотчас объявят вас существом холодным, эгоистом, отнимут у вас сердце поставят при вас один ум, особенно, если вы имеете наклонность иронизировать над собственным чувством, хотя бы то было из целомудренного желания замаскировать его, не любя им ни играть, ни щеголять...

Повторяем : Татьяна — существо исключительное, натура глубокая, любящая, страстная. Любовь для нее могла быть или величайшим блаженством, или величайшим бедствием жизни, без всякой примирительной середины. При счастии взаимности любовь такой женщины — ровное, светлое пламя ; в противном случае — упорное пламя, которому сила воли, может быть, не позволит прорваться наружу, но которое тем разрушительнее и жгучее, чем больше оно сдавлено внутри. Счастливая жена, Татьяна спокойно, но тем не менее страстно и глубоко любила бы своего мужа, вполне пожертвовала бы собою детям, вся отдалась бы своим материнским обязанностям, но не по рассудку, а опять по страсти, и в этой жертве, в строгом выполнении своих обязанностей нашла бы свое величайшее наслаждение, свое верховное блаженство. И все это без фраз, без рассуждений, с этим спокойствием, с этим внешним бесстрастием, с этою наружною холодностью, которые составляют достоинство и величие глубоких и сильных натур. Такова Татьяна. Но это только главные и, так сказать, общие черты ее личности : взглянем на форму, в которую вылилась эта личность, посмотрим на те особенности, которые составляют ее характер.

Создает человека природа, но развивает и образует его общество. Никакие обстоятельства жизни не спасут и не защитят человека от влияния общества, нигде не скрыться, никуда не уйти ему от него. Самое усилие развиться самостоятельно, вне влияния общества, сообщает человеку какую-то странность, придает ему что-то уродливое, в чем опять видна печать общества же. Вот почему у нас люди с дарованиями и хорошими природными расположениями часто бывают самыми несносными людьми, и вот почему у нас только гениальность спасает человека от пошлости. По этому же самому у нас так мало истинных и так много книжных, вычитанных чувств, страстей и стремлений ; словом, так мало истины и жизни в чувствах, страстях и стремлениях и так много фразерства во всем этом. Повсюду распространяющееся чтение приносит нам величайшую пользу : в нем наше спасение и участь нашей будущности ; но в нем же, с другой стороны, и много вреда, так же, как и много пользы для настоящего. Объяснимся. Наше общество, состоящее из образованных сословий, есть плод реформы. Оно помнит день своего рождения, потому что оно существовало официально прежде, нежели стало существовать действительно, потому что, наконец, это общество долго составлял не дух, а покрой платья, не образованность, а привилегия. Оно началось так же, как и наша литература : копированием иностранных форм без всякого содержания, своего или чужого, потому что от своего мы отказались, а чужого не только принять, но и понять не были в состоянии. Были у французов трагедии : давай и мы писать трагедии, и г. Сумароков в одном лице своем совместил и Корнеля, и Расина, и Вольтера. Был у французов знаменитый баснописец Лафонтен, и опять тот же г. Сумароков, по словам его современников, своими притчами далеко обогнал Лафонтена. Таким же точно образом, в самое короткое время, обзавелись мы своими доморощенными Пиндарами, Горациями, Анакреонами, Гомерами, Виргилиями и т. п. Иностранные произведения все наполнены были любовными чувствами, любовными приключениями, и мы давай тем же наполнять наши сочинения. Но там поэзия книги была отражением поэзии жизни, любовь стихотворная была выражением любви, составлявшей жизнь и поэзию общества : у нас любовь вошла только в книгу, да в ней и осталась. Это более или менее продолжается и теперь. Мы любим читать страстные стихи, романы, повести, и теперь подобное чтение не считается предосудительным даже и для девушек. Иные из них даже сами кропают стишки, и иногда недурные. Итак, говорить о любви, читать и писать о ней у нас любят многие ; но любить... Это дело другого рода ! Оно, конечно, если с позволения родителей, если страсть может увенчаться законным браком, то почему же и не любить ! Многие не только не считают этого излишним, но даже считают необходимым и, женясь на приданом, толкуют о любви... Но любить потому только, что сердце жаждет любви, любить без надежды на брак, всем жертвовать увлекающему пламени страсти, — помилуйте, как можно ! ведь это значит сделать "историю", произвести скандал, стать сказкою общества, предметом оскорбительного внимания, осуждения, презрения ; сверх того, приличие, правила нравственности, общественная мораль... А ! так вы люди, сколько осторожные и благоразумно предусмотрительные, столько и нравственные ! Это хорошо ; но зачем же вы противоречите себе своею охотою к стихам и романам, своею страстью к патетической драме ? Но то поэзия, а то жизнь : зачем мешать их между собою, пусть каждая идет своею дорогою ; пусть жизнь дремлет в апатии, а поэзия снабжает ее занимательными снами. Вот это другое дело !..
Но худо то, что из этого другого дела необходимо родится третье, довольно уродливое. Когда между жизнию и поэзиею нет естественной, живой связи, тогда из их враждебно отдельного существования образуется поддельно поэтическая и в высшей степени болезненная, уродливая действительность. Одна часть общества, верная своей родной апатии, спокойно дремлет в грязи грубо материального существования ; зато другая, пока еще меньшая числительно, но уже довольно значительная, из всех сил хлопочет устроить себе поэтическое существование, сочетать поэзию с жизнию. Это у них делается очень просто и очень невинно. Не видя никакой поэзии в обществе, они берут ее из книг и по ней соображают свою жизнь. Поэзия говорит, что любовь есть душа жизни : итак — надо любить ! Силлогизм верен, само сердце за него вместе с умом ! И вот наш идеальный юноша или наша идеальная дева ищет, в кого бы влюбиться. По долгом соображении, в каких глазах больше поэзии : в голубых или черных, предмет, наконец, избран. Начинается комедия — и пошла потеха ! В этой комедии есть все : и вздохи, и слезы, и мечты, и прогулки при луне, и отчаяние, и ревность, и блаженство, и объяснение, — все кроме истины чувства... Удивительно ли, что последний акт этой шутовской комедии всегда оканчивается разочарованием, и в чем же ? — в собственном своем чувстве, в своей способности любить ?.. А между тем подобное книжное направление очень естественно : не книга ли заставила доброго, благородного и умного помещика манческого сделаться рыцарем дон-Кихотом, надеть бумажную кольчугу, взобраться на тощего Россинанта и пуститься отыскивать по свету прекрасную Дульцинею, мимоходом сражаясь с баранами и мельницами ? Между поколениями от двадцатых годов до настоящей минуты сколько было у нас разных донкихотов ? У нас были и есть донкихоты любви, науки, литературы, убеждений, славянофильства и еще бог знает чего, всего не перечесть ! Выше мы говорили об идеальных девах ; а сколько можно сказать интересного об идеальных юношах ! Но предмет так богат и неистощим, что лучше не касаться его, чтоб совсем не потерять из виду Татьяны Пушкина.
Татьяна не избегла горестной участи подпасть под разряд идеальных дев, о которых мы говорили. Правда, мы сказали, что она представляет собою колоссальное исключение в мире подобных явлений, — и теперь не отпираемся от своих слов. Татьяна возбуждает не смех, а живое сочувствие, но это не потому, чтоб она вовсе не походила на "идеальных дев", а потому, что ее глубокая, страстная натура заслонила в ней собою все, что есть смешного и пошлого в идеальности этого рода, и Татьяна осталась естественно-простою в самой искусственности и уродливости формы, которую сообщила ей окружающая ее действительность. С одной стороны -

Татьяна верила преданьям

Простонародной старины,

И снам, и карточным гаданьям,

И предсказаниям луны.

Ее тревожили приметы ;

Таинственно ей все предметы

Провозглашали что-нибудь,

Предчувствия теснили грудь.

С другой стороны, Татьяна любила бродить по полям

С печальной думою в очах,

С французской книжкою в руках.

Это дивное соединение грубых, вульгарных предрассудков со страстию к французским книжкам и с уважением к глубокому творению Мартына Задеки возможно только в русской женщине. Весь внутренний мир Татьяны заключался в жажде любви ; ничто другое не говорило ее душе ; ум ее спал, и только разве тяжкое горе жизни могло потом разбудить его, да и то для того, чтоб сдержать страсть и подчинить ее расчету благоразумной морали... Девические дни ее ничем не были заняты ; в них не было своей череды труда и досуга, не было тех регулярных занятий и развлечений, свойственных образованной жизни, которые держат в равновесии нравственные силы человека. Дикое растение, вполне предоставленное самому себе, Татьяна создала себе свою собственную жизнь, в пустоте которой тем мятежнее горел пожиравший ее внутренний огонь, что ее ум ничем не был занят.

Давно ее воображенье,

Сгорая негой и тоской,

Алкало пищи роковой ;

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь !

Душа ждала... кого-нибудь,

И дождалась. Открылись очи ;

Она сказала : это он !

Увы ! теперь и дни, и ночи,

И жаркий, одинокий сон,

Всё полно им : всё деве милой

Без умолку волшебной силой

Твердит о нем .......
. . . . . . . . . . . . .

Теперь с каким она вниманьем

Читает сладостный роман,

С каким живым очарованьем

Пьет обольстительный обман !

Счастливой силою мечтанья,

Одушевленные созданья,

Любовник Юлии Вольмар,

Малек-Адель и де-Линар,

И Вертер, мученик мятежный,

И бесподобный Грандисон,

Который нам наводит сон,

Все для мечтательницы нежной

В единый образ облеклись,

В одном Онегине слились.

Воображаясь героиней

Своих возлюбленных творцов,

Кларисой, Юлией, Дельфиной

Татьяна в тишине лесов

Одна с опасной книгой бродит :

Она в ней ищет и находит

Свой тайный жар, свои мечты,

Плоды сердечной полноты,

Вздыхает и, себе присвоя

Чужой восторг, чужую грусть,

В забвеньи шепчет наизусть

Письмо для милого героя...

Здесь не книга родила страсть, но страсть все-таки не могла не проявиться немножко по-книжному. Зачем было воображать Онегина Вольмаром, Малек-Аделем, де-Линаром и Бергером (Малек-Адель и Вертер : не все да это равно, что Еруслан Лазаревич и корсар Байрона) ? Затем, что для Татьяны не существовал настоящий Онегин, которого она не могла ни понимать, ни знать ; следовательно, ей необходимо было придать ему какое-нибудь значение, напрокат взятое из книги, а не из жизни, потому что жизни Татьяна тоже не могла ни понимать, ни знать. Зачем было ей воображать себя Кларисой, Юлией, Дельфиной ? Затем, что она и саму себя так же мало понимала и знала, как и Онегина. Повторяем : создание страстное, глубоко чувствующее и в то же время не развитое, наглухо запертое в темной пустоте своего интеллектуального существования, Татьяна, как личность, является нам подобною не изящной греческой статуе, в которой все внутреннее так прозрачно и выпукло отразилось во внешней красоте, но подобною египетской статуе, неподвижной, тяжелой и связанной. Без книги она была бы совершенно немым существом, и ее пылающий и сохнущий язык не обрел бы ни одного живого, страстного слова, которым бы могла она облегчить себя от давящей полноты чувствами хотя непосредственным источником ее страсти к Онегину была ее страстная натура, ее переполнившаяся жажда сочувствия, все же началась она несколько идеально. Татьяна не могла полюбить Ленского и еще менее могла полюбить кого-нибудь из известных ей мужчин : она так хорошо их знала, и они так мало представляли пищи ее экзальтированному, аскетическому воображению... И вдруг является Онегин. Он весь окружен тайною : его аристократизм, его светскость, неоспоримое превосходство над всем этим спокойным и пошлым миром, среди которого он явился таким ! метеором, его равнодушие ко всему, странность жизни, — все это произвело таинственные слухи, которые не могли не действовать на фантазию Татьяны, не могли не расположить, не подготовить ее к решительному эффекту первого свидания с Онегиным. И она увидела его, и он предстал пред нею молодой, красивый, ловкий, блестящий, равнодушный, скучающий, загадочный, непостижимый, весь неразрешимая тайна для ее неразвитого ума, весь обольщение для ее дикой фантазии. Есть существа, у которых фантазия имеет гораздо более влияния на сердце, нежели как думают об этом. Татьяна была из таких существ. Есть женщины, которым стоит только показаться восторженным, страстным, — и они ваши ; но есть женщины, которых внимание мужчина может возбудить к себе только равнодушием, холодностью и скептицизмом, как признаками огромных требований на жизнь или как результатом мятежно и полно пережитой жизни : бедная Татьяна была из числа таких женщин...

Тоска любви Татьяну гонит,

И в сад идет она грустить,

И вдруг недвижны очи клонит,

И лень ей далее ступить ;

Приподнялася грудь, ланиты

Мгновенным пламенем покрыты.

Дыханье замерло в устах,

И в слухе шум, и блеск в очах...

Настанет ночь ; луна обходит

Дозором дальний свод небес,

И соловей во мгле древес

Напевы звучные заводит,

Татьяна в темноте не спит

И тихо с няней говорит.

Разговор Татьяны с нянею — чудо, художественного совершенства ! Это целая драма, проникнутая глубокою истиною. В ней удивительно верно изображена русская барышня в разгаре томящей ее страсти. Сдавленное внутри чувство всегда порывается наружу, особенно в первый период еще новой, еще неопытной страсти. Кому открыть свое сердце ? сестре ? но она не так бы поняла его. Няня вовсе не поймет ; но потому-то и открывает ей Татьяна свою тайну, или, лучше сказать, потому-то и не скрывает она от няни своей тайны,

...."Расскажи мне, няня,

Про ваши старые года :

Была ты влюблена тогда ?"

— И, полно, Таня ! В эти лета

Мы не слыхали про любовь ;

А то бы согнала со света

Меня покойница свекровь.

— "Да как же ты венчалась, няня ?"

— Так, видно, бог велел. Мой Ваня

Моложе был меня, мой свет,

А было мне тринадцать лет.

Недели две ходила сваха

К моей родне, и наконец

Благословил меня отец.

Я горько плакала со страха ;

Мне с плачем косу расплели,

И с пеньем в церковь повели,

И вот ввели в семью чужую...

Вот как пишет истинно народный, истинно национальный поэт ! В словах няни, простых и народных, без тривьяльности и пошлости, заключается полная и яркая картина внутренней домашней жизни народа, его взгляд на отношения полов, на любовь, на брак... И это сделано великим поэтом одною чертою, вскользь, мимоходом брошенною !.. Как хороши эти добродушные и простодушные стихи :

— И, полно, Таня ! В эти лета

Мы не слыхали про любовь ;

А то бы согнала со света

Меня покойница свекровь !

Как жаль, что именно такая народность не дается многим нашим поэтам, которые так хлопочут о народности — и добиваются одной площадной тривьяльности...

Татьяна вдруг решается писать к Онегину : порыв наивный и благородный ; но его источник не в сознании, а в бессознательности : бедная девушка не знала, что делала. После, когда она стала знатною барынею, для нее совершенно" исчезла возможность таких наивно великодушных движений сердца... Письмо Татьяны свело с ума всех русских читателей, когда появилась третья глава "Онегина". Мы вместе со всеми думали в нем видеть высочайший образец откровения женского сердца. Сам поэт, кажется, без всякой иронии, без всякой задней мысли, и писал, и читал это письмо. Но с тех пор много воды утекло... Письмо Татьяны прекрасно и теперь, хотя уже и отзывается немножко какою-то детскостию, чем-то "романическим". Иначе и быть не могло ; язык страстей был так нов и не доступен нравственно немотствующей Татьяне : она не умела бы ни понять, ни выразить собственных своих ощущений, если бы не прибегла к помощи впечатлений, оставленных на ее памяти плохими и хорошими романами, без толку и без разбора читанными ею... Начало письма превосходно : оно проникнуто простым искренним чувством ; в нем Татьяна является сама собою :

Я к вам пишу — чего же боле ?

Что я могу еще сказать ?

Теперь, я знаю, в вашей воле

Меня презреньем наказать. —

Но вы, к моей несчастной доле

Хоть каплю жалости храня,

Вы не оставите меня.

Сначала я молчать хотела ;

Поверьте : моего стыда

Вы не узнали б никогда,

Когда б надежду я имела,

Хоть редко, хоть в неделю раз,

В деревне нашей видеть вас.

Чтоб только слышать ваши речи,

Вам слово молвить, и потом

Всё думать, думать об одном

И день и ночь до новой встречи.

Но, говорят, вы нелюдим ;

В глуши, в деревне, всё вам скучно,

А мы... ничем мы не блестим,

Хоть вам и рады простодушно.

Зачем вы посетили нас ?

В глуши забытого селенья

Я никогда не знала б вас,

Не знала б горького мученья.

Души неопытной волненья

Смирив со временем (как знать ?),

По сердцу я нашла бы друга,

Была бы верная супруга

И добродетельная мать.

Прекрасны также стихи в конце письма :

....Судьбу мою

Отныне я тебе вручаю.

Перед тобою слезы лью,

Твоей защиты умоляю...

Вообрази : я здесь одна,

Никто меня не понимает ;

Рассудок мой изнемогает,

И молча гибнуть я должна.

Все в письме Татьяны истинно, но не все просто ; мы выписали только то, что и истинно, и просто вместе. Сочетание простоты с истиною составляет высшую красоту и чувства, и делай и выражения...

Замечательно, с каким усилием старается поэт оправдать Татьяну за ее решимость написать и послать это письмо : видно, что поэт слишком хорошо знал общество, для которого писал...

Я знал красавиц недоступных,

Холодных, чистых, как зима,

Неумолимых, неподкупных,

Непостижимых для ума ;

Дивился я их спеси модной,

Их добродетели природной,

И, признаюсь, от них бежал,

И, мнится, с ужасом читал

Над их бровями надпись ада :

Оставь надежду навсегда !

Внушать любовь для них беда,

Пугать людей для них отрада.

Быть может, на брегах Невы

Подобных дам видали вы.

Среди поклонников послушных

Других причудниц я видал,

Самолюбиво-равнодушных

Для вздохов страстных и похвал.

И что ж нашел я с изумленьем ?

Они, суровым поведеньем

Пугая робкую любовь,

Ее привлечь умели вновь,

По крайней мере сожаленьем,

По крайней мере звук речей

Казался иногда нежней,

И с легковерным ослепленьем

Опять любовник молодой

Бежит за милой суетой.

За что ж виновнее Татьяна ?

За то ль, что в милой простоте

Она не ведает обмана

И верит избранной мечте ?

За то ль, что любит без искусства,

Послушная влеченью чувства.

Что так доверчива она,

Что от небес одарена

Воображением мятежным.

Умом и волею живой,

И своенравной головой,

И сердцем пламенным и нежным,

Ужели не простите ей

Вы легкомыслия страстей ?

Кокетка судит хладнокровно ;

Татьяна любит не шутя

И предается безусловно

Любви, как милое дитя.

Не говорит она : отложим —

Любви мы цену тем умножим.

Вернее в сети заведем ;

Сперва тщеславие кольнем

Надеждой, там недоуменьем

Измучим сердце, а потом

Ревнивым оживим огнем ;

А то, скучая наслажденьем,

Невольник хитрый из оков

Всечасно вырваться готов.

Вот еще отрывок из "Онегина", который выключен автором из этой поэмы и особенно напечатан в IX томе собрания его сочинений (стр. 460) :

О, вы, которые любили

Без позволения родных,

И сердце нежное хранили

Для впечатлений молодых,

Для радости, для неги сладкой —395

Девицы ! если вам украдкой

Случалось тайную печать

С письма любезного срывать,

Иль робко в дерзостные руки

Заветный локон отдавать,

Иль даже молча дозволять

В минуту горькую разлуки

Дрожащий поцелуй любви,

В слезах, с волнением в крови, —

Не осуждайте безусловно

Татьяны ветреной (?!) моей ;

Не повторяйте хладнокровно

Решенья чопорных судей.

А вы, о девы без упрека !

Которых даже речь порока

Страшит сегодня, как змия,

Советую вам то же я :

Кто знает ? пламенной тоскою

Сгорите, может быть и вы —

И завтра легкий суд молвы

Припишет модному герою

Победы новой торжество :

Любви вас ищет божество.

Только едва ли найдет, прибавим мы от себя прозою. Нельзя не жалеть о поэте, который видит себя принужденным таким образом оправдывать свою героиню перед обществом — и в чем же ? в том, что составляет сущность женщины, ее лучшее право на существование — что у ней есть сердце, а не пустая яма, прикрытая корсетом !.. Но еще более нельзя не жалеть об обществе, перед которым поэт видел себя принужденным оправдывать героиню своего романа в том, что она женщина, а не деревяжка, выточенная по подобию женщины. И всего грустнее в этом то, что перед женщинами в особенности старается он оправдать свою Татьяну... И зато с какою горечью говорит он о наших женщинах везде, где касается общественной мертвенности, холода, чопорности и сухости ! Как выдается вот эта строфа в первой главе "Онегина" :

Причудницы большого света !

Всех прежде вас оставил он.

И правда то, что в наши лета

Довольно скучен высший тон.

Хоть, может быть, иная дама

Толкует Сея и Бентама ;

Но вообще их разговор

Несносный, хоть невинный вздор.

К тому ж они так непорочны,

Так величавы, так умны,

Так благочестия полны,

Так осмотрительны, так точны,

Так неприступны для мужчин,

Что вид их уж рождает сплин.

Эта строфа невольно приводит нам на память следующие стихи, не вошедшие в поэму и напечатанные особо (т. IX, стр. 190) :

Мороз и солнце — чудный день !

Но нашим дамам, видно, лень

Сойти с крыльца и над Невою

Блеснуть холодной красотою ;

Сидят — напрасно их манит

Песком усыпанный гранит.

Умна восточная система,

И прав обычай стариков :

Они родились для гарема

Иль для неволи.....396

Но и на Востоке есть поэзия в жизни, страсть закрадывается и в гаремы... Зато у нас царствует строгая нравственность, по крайней мере внешняя, а за нею иногда бывает такая не поэтическая поэзия жизни, которою, если воспользуется поэт, то, конечно, уж не для поэмы...

Если бы мы вздумали следить за всеми красотами поэмы Пушкина, указывать на все черты высокого художественного мастерства, в таком случае ни нашим выпискам, ни нашей статье не было бы конца. Но мы считаем это излишним, потому что эта поэма давно оценена публикою, и все лучшее в ней у всякого на памяти. Мы предположили себе другую цель : раскрыть по возможности отношение поэмы к обществу, которое она изображает. На этот раз предмет нашей статьи — характер Татьяны, как представительницы русской женщины. И потому пропускаем всю четвертую главу, в которой главное для нас — объяснение Онегина с Татьяною в ответ на ее письмо. Как подействовало на нее это объяснение — понятно : все надежды бедной девушки рушились, и она еще глубже затворилась в себе для внешнего мира. Но разрушенная надежда не погасила в ней пожирающего ее пламени : он начал гореть тем упорнее и напряженнее, чем глуше и безвыходнее. Несчастие дает новую энергию страсти у натур с экзальтированным воображением. Им даже нравится исключительность их положения ; они любят свое горе, лелеют свое страдание, дорожат им, может быть еще больше, нежели сколько дорожили бы они своим счастием, если б оно выпало на их долю... И притом в глухом лесу нашего общества, где бы и скоро ли бы встретила Татьяна другое существо, которое, подобно Онегину, могло бы поразить ее воображение и обратить огонь ее души на другой предмет ? Вообще несчастная, неразделенная любовь, которая упорно переживает надежду, есть явление довольно болезненное, причина которого, по слишком редким и, вероятно, чисто физиологическим причинам, едва ли не скрывается в экзальтации фантазии, слишком развитой на счет других способностей души. Но как бы то ни было, а страдания, происходящие от фантазии, падают тяжело на сердце и терзают его иногда еще сильнее, нежели страдания, корень которых в самом сердце. Картина глухих, никем не разделенных страданий Татьяны изображена в пятой главе с удивительною истиною и простотою. Посещение Татьяною опустелого дома Онегина (в седьмой главе) и чувства, пробужденные в ней этим оставленным жилищем, на всех предметах которого лежал такой резкий отпечаток духа и характера оставившего его хозяина, принадлежит к лучшим местам поэмы и драгоценнейшим сокровищам русской поэзии. Татьяна не раз повторила это посещение, -

И в молчаливом кабинете,

Забыв на время все на свете,

Осталась наконец одна

И долго плакала она.

Потом за книги принялася.

Сперва ей было не до них ;

Но показался выбор их

Ей странен. Чтенью предалася

Татьяна жадною душой :

И ей открылся мир иной.

. . . . . . . . . . . . .

И начинает понемногу

Моя Татьяна понимать

Теперь яснее, слава богу,

Того, по ком она вздыхать

Осуждена судьбою властной.

. . . . . . . . . . . . .

Ужель загадку разрешила,

Ужели слово найдено ?..

Итак, в Татьяне, наконец, совершился акт сознания ; ум ее проснулся. Она поняла наконец, что есть для человека интересы, есть страдания и скорби, кроме интереса страданий и скорби любви ? Но поняла ли она, в чем именно состоят эти другие интересы и страдания, и, если поняла, послужило ли это ей к облегчению ее собственных страданий ? Конечно, поняла, но только умом, головою, потому что есть идеи, которые надо пережить и душою, и телом, чтоб понять их вполне, и которых нельзя изучить в книге. И потому книжное знакомство с этим новым миром скорбей, если и было для Татьяны откровением, это откровение произвело на нее тяжелое, безотрадное и бесплодное впечатление ; оно испугало ее, ужаснуло и заставило смотреть на страсти, как на гибель жизни, убедило ее в необходимости покориться действительности, как она есть, и если жить жизнию сердца, то про себя, в глубине своей души, в тиши уединения, во мраке ночи, посвященной тоске и рыданиям. Посещение дома Онегина и чтение его книг приготовили Татьяну к перерождению из деревенской девочки в светскую даму, которое так удивило и поразило Онегина. В предшествовавшей статье мы уже говорили о письме Онегина к Татьяне и о результате всех его страстных посланий к ней.

..... В одно собранье

Он едет ; лишь вошел... ему

Она навстречу. Как сурова !

Его не видит, с ним ни слова ;

У ! как теперь окружена

Крещенским холодом она !

Как удержать негодованье

Уста упрямые хотят !

Вперил Онегин зоркий взгляд :

Где, где смятенье, состраданье ?

Где пятна слез ?.. Их нет, их нет !

На сем лице лишь гнева след...

Да, может быть, боязни тайной,

Чтоб муж иль свет не угадал

Проказы, слабости случайной...

Всего, что мой Онегин знал...

Теперь перейдем прямо к объяснению Татьяны с Онегиным. В этом объяснении все существо Татьяны выразилось вполне. В этом объяснении высказалось все, что составляет сущность русской женщины с глубокою натурою, развитою обществом !, — все : и пламенная страсть, и задушевность простого, искреннего чувства, и чистота, и святость наивных движений благородной натуры, и резонерство, и оскорбленное самолюбие, и тщеславие добродетелью, под которой замаскирована рабская боязнь общественного мнения и хитрые силлогизмы ума, светскою моралью парализовавшего великодушные движения сердца... Речь Татьяны начинается упреком, в котором высказывается желание мести за оскорбленное самолюбие :

Онегин, помните ль тот час,

Когда в саду, в аллее нас

Судьба свела, и так смиренно

Урок ваш выслушала я !

Сегодня очередь моя.

Онегин, я тогда моложе,

Я лучше, кажется, была,

И я любила вас ; и что же ?

Что в сердце вашем я нашла ?

Какой ответ ? Одну суровость.

Не правда ль ? Вам была не новость

Смиренной девочки любовь ?

И нынче — боже ! стынет кровь,

Как только вспомню взгляд холодный

И эту проповедь...

В самом деле, Онегин был виноват перед Татьяной в том, что он не полюбил ее тогда, как она была моложе и лучше и любила его ! Ведь для любви только и нужно, что молодость, — красота и взаимность ! Вот понятия, заимствованные из плохих сентиментальных романов ! Немая деревенская девочка с детскими мечтами — и светская женщина, испытанная жизнию и страданием, обретшая слово для выражения своих чувств и мыслей : какая разница ! И все-таки, по мнению Татьяны, она более способна была внушить любовь тогда, нежели теперь, потому что она тогда была моложе и лучше !.. Как в этом взгляде на вещи видна русская женщина ! А этот упрек, что тогда она нашла со стороны Онегина одну суровость ? "Вам была не новость смиренной девочки любовь ?" Да это уголовное преступление — не подорожить любовию нравственного эмбриона !.. Но за этим упреком тотчас следует и оправдание :

.....Но вас

Я не виню : в тот страшный час

Вы поступили благородно,

Вы были правы предо мной :

Я благодарна всей душой...

Основная мысль упреков Татьяны состоит в убеждении, что Онегин потому только не полюбил ее тогда, что в этом не было для него очарования соблазна ; а теперь приводит к ее ногам жажда скандалезной славы. Во всем этом так и пробивается страх за свою добродетель...

Тогда — не правда ли ? — в пустыне,

Вдали от суетной молвы,

Я вам не нравилась... Что ж ныне

Меня преследуете вы ?

Зачем у вас я на примете ?

Не потому ль, что в высшем свете

Теперь являться я должна ;

Что я богата и знатна ;

Что муж в сраженьях изувечен ;

Что нас за то ласкает двор ?

Не потому ль, что мой позор

Теперь бы всеми был замечен

И мог бы в обществе принесть

Вам соблазнительную честь ?

Я плачу... Если вашей Тани

Вы не забыли до сих пор,

То знайте : колкость вашей брани,

Холодный, строгий разговор,

Когда б в моей лишь было власти

Я предпочла б обидной страсти

И этим письмам и слезам.

К моим младенческим мечтам

Тогда имели вы хоть жалость,

Хоть уважение к летам...

А нынче ! — что к моим ногам

Вас привело ? Какая малость !

Как с вашим сердцем и умом

Быть чувства мелкого рабом ?

В этих стихах так и слышится трепет за свое доброе имя в большом свете, а в следующих затем представляются неоспоримые доказательства глубочайшего презрения к большому свету... Какое противоречие ! И что всего грустнее, то и другое истинно в Татьяне...

А мне, Онегин, пышность эта,

Постылой жизни мишура,

Мои успехи в вихре света,

Мой модный дом и вечера,

Что в них ? Сейчас отдать я рада

Всю эту ветошь маскарада,

Весь этот блеск и шум, и чад

За полку книг, за дикий сад,

За наше бедное жилище,

За те места, где в первый раз,

Онегин, видела я вас,

Да за смиренное кладбище,

Где нынче крест и тень ветвей

Над бедной нянею моей...

Повторяем : эти слова так же непритворны и искренни, как и предшествовавшие им. Татьяна не любит света и за счастие почла бы навсегда оставить его для деревни ; но пока она в свете — его мнение всегда будет ее идолом, и страх его суда всегда будет ее добродетелью...

А счастье было так возможно,

Так близко !.. Но судьба моя

Уж решена ; неосторожно,

Быть может, поступила я :

Меня с слезами заклинаний

Молила мать ; для бедной Тани

Все были жребии равны...

Я вышла замуж. Вы должны,

Я вас прошу, меня оставить ;

Я знаю : в вашем сердце есть

И гордость, и прямая честь.

Я вас люблю (к чему лукавить ?),

Но я другому отдана,

Я буду век ему верна.

Последние стихи удивительны — подлинно конец венчает дело ! Этот ответ мог бы итти в пример классического "высокого" (sublime) наравне с ответом Медеи : moi ! "Я !" — Ред. и старого Горация : qu'il mourut ! "Да умрет он !" — Ред. Вот истинная гордость женской добродетели ! Но я другому отдана, — именно отдана, а не отдалась ! Вечная верность — кому и в чем ? Верность таким отношениям, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые отношения, не освящаемые любовию, в высшей степени безнравственны... Но у нас как-то все это клеится вместе : поэзия — и жизнь, любовь — и брак по расчету, жизнь сердцем — и строгое исполнение внешних обязанностей, внутренне ежечасно нарушаемых... Жизнь женщины по преимуществу сосредоточена в жизни сердца ; любить — значит для нее жить, а жертвовать — значит любить. Для этой роли создала природа Татьяну ; но общество пересоздало ее... Татьяна невольно напомнила нам Веру в Герое нашего времени, женщину, слабую по чувству, всегда уступающую ему, и прекрасную, высокую в своей слабости. Правда, женщина поступает безнравственно, принадлежа вдруг двум мужчинам, одного любя, а другого обманывая : против этой истины не может быть никакого спора ; но в Вере этот грех выкупается страданием от сознания своей несчастной роли. И как бы могла она поступить решительно в отношении к мужу, когда она видела, что тот, кому она всю себя пожертвовала, принадлежал ей не вполне и, любя ее, все-таки не захотел бы слить с нею свое существование ? Слабая женщина, она чувствовала себя под влиянием роковой силы этого человека с демонической натурою и не могла ему сопротивляться. Татьяна выше ее по своей натуре и по характеру, не говоря уже об огромной разнице в художественном изображении этих двух женских лиц : Татьяна — портрет во весь рост ; Вера — не больше, как силуэт. И, несмотря на то, Вера — больше женщина... но зато и больше исключение, тогда как Татьяна — тип русской женщины... Восторженные идеалисты, изучившие жизнь и женщину по повестям Марлинского, требуют от необыкновенной женщины презрения к общественному мнению. Это ложь : женщина не может презирать общественного мнения, но может им жертвовать скромно, без фраз, без самохвальства, понимая всю великость своей жертвы, всю тягость проклятия, которое она берет на себя, повинуясь другому высшему закону — закону своей натуры, а ее натура — любовь и самоотвержение...

Итак, в лице Онегина, Ленского и Татьяны Пушкин изобразил русское общество в одном из фазисов его образования, его развития, и с какою истиною, с какою верностью, как полно и художественно изобразил он его ! Мы не говорим о множестве вставочных портретов и силуэтов, вошедших в его поэму и довершающих собою картину русского общества высшего и среднего ; не говорим о картинах сельских балов и столичных раутов : все это так известно нашей публике и так давно оценено ею по достоинству... Заметим одно : личность поэта, так полно и ярко отразившаяся в этой поэме, везде является такою прекрасною, такою гуманною, но в то же время по преимуществу артистическою. Везде видите вы в нем человека, душою и телом принадлежащего к основному принципу, составляющему сущность изображаемого им класса ; короче, везде видите русского помещика... Он нападает в этом классе на все, что противоречит гуманности : но принцип класса для него — вечная истина... И потому в самой сатире его так много любви, самое отрицание его так часто похоже на одобрение и на любование... Вспомните описание семейства Лариных во второй главе, и особенно портрет самого Ларина... Это было причиною, что в "Онегине" многое устарело теперь. Но без этого, может быть, и не вышло бы из "Онегина" такой полной и подробной поэмы русской жизни, такого определенного факта для отрицания мысли, в самом же этом ! обществе так быстро развивающейся...

"Онегин" писан был в продолжение нескольких лет, — и потому сам поэт рос вместе с ним, и каждая новая глава поэмы была интереснее и зрелее.397 Но последние две главы резко отделяются от первых шести : они явно принадлежат уже к высшей, зрелой эпохе художественного развития поэта. О красоте отдельных мест нельзя наговориться довольно, притом же их так много ! К лучшим принадлежат : ночная сцена между Татьяною и нянею, дуэль Онегина с Ленским и весь конец шестой главы. В последних двух главах мы и не знаем, что хвалить особенно, потому что в них все превосходно ; но первая половина седьмой главы (описание весны, воспоминание о Ленском), посещение Татьяною дома Онегина) как-то особенно выдается из всего глубокостию грустного чувства и дивно прекрасными стихами... Отступления, делаемые поэтом от рассказа, обращения его к самому себе исполнены необыкновенной грации, задушевности, чувства, ума, остроты ; личность поэта в них является такою любящею, такою гуманною. В своей поэме он умел коснуться так многого, намекнуть о столь многом, что принадлежит исключительно к миру русской природы, к миру русского общества ! "Онегина" можно назвать энциклопедией русской жизни и в высшей степени народным произведением. Удивительно ли, что эта поэма была принята с таким восторгом публикою и имела такое огромное влияние и на современную ей, и на последующую русскую литературу ? А ее влияние на нравы общества ? Она была актом сознания для русского общества, почти первым, но зато каким великим шагом вперед для него !.. Этот шаг был богатырским размахом, и после него стояние на одном месте сделалось уже невозможным... Пусть идет время и приводит с собою новые потребности, новые идеи, пусть растет русское общество и обгоняет "Онегина" : как бы далеко оно ни ушло, но всегда будет оно любить эту поэму, всегда будет останавливать на ней исполненный любви и благодарности взор... Эти строфы, которые так и просятся в заключение нашей статьи, своим непосредственным впечатлением на душу читателя лучше нас выскажут то, что бы хотелось нам высказать :

Увы ! на жизненных браздах,

Мгновенной жатвой, поколенья,

По тайной воле провиденья,

Восходят, зреют и падут ;

Другие им вослед идут...

Так наше ветреное племя

Растет, волнуется, кипит

И к гробу прадедов теснит.

Придет, придет и наше время,

И наши внуки в добрый час

Из мира вытеснят и нас.

Покамест упивайтесь его,

Сей легкой жизнию, друзья !

Ее ничтожность разумею

И к ней привязан мало я ;

Для призраков закрыл я вежды ;

Но отдаленные надежды

Тревожат сердце иногда :

Без неприметного следа

Мне было б грустно мир оставить.

Живу, пишу не для похвал ;

Но я бы, кажется, желал

Печальный жребий свой прославить.

Чтоб обо мне, как верный друг,

Напомнил хоть единый звук.

И чье-нибудь он сердце тронет ;

И сохраненная судьбой,

Быть может, в Лете не потонет

Строфа, слагаемая мной ;

Быть может, — лестная надежда ! —

Укажет будущий невежда

На мой прославленный портрет

И молвит : то-то был поэт !

Прими ж мое благодаренье,

Поклонник мирных аонид.

О ты, чья память сохранит

Мои летучие творенья,

Чья благосклонная рука

Потреплет лавры старика !